"Прошедший через страдания да обретет силу"

Эту битву они безнадежно проигрывают... Джучи сидел по-турецки перед палаткой и спокойно раскуривал трубку, глядя на то, как тысячи его воинов умирают под градом китайских стрел. Солнце слепило глаза, весело освещая зеленые долины и реки крови, льющиеся здесь. Новый хан сказал, что в бою он будет бесполезен, потому что "стар и слаб". Монгол усмехнулся. Да... стар, значит... От китайского войска отделилась высокая стройная фигура в свободной красной одежде. Взгляд этого воина был прикован к Золотой орде, и он медленно доставал свое оружие. Монгол, заметив идущего к нему человека, усмехнулся и медленно и лениво поднялся. Нащупал саблю, заткнутую за пояс и двинулся навстречу. В их сторону полетело несколько стрел, но фигура идущего к нему даже не пригнулась. - Вот мы и встретились. Ван Яо поджал губы и, сощурившись, выставил перед собой свое оружие. - И тебе здравствуй. Сабля сверкнула на солнце холодным блеском. Улус спокойно глядел в глаза своего бывшего любовника. Там он видел вековой гнев и злобу, желание отомстить, жажду свободы... - И что, больше ничего не скажешь-ару? - прошипел китаец. Рука его дрогнула, но он только крепче сжал меч. Все его существо горело ненавистью к этому человеку. - Нет, ничего, - печально улыбнулся монгол и начал приближаться. Нужно заканчивать все это. Сверкнула сталь. Пронзительно закричав, Ван Яо кинулся на Джучи. Бешеное желание убийства исходило от него, он больше ничего не боялся. Улус недовольно цокнул языком и в несколько движений увернулся. Нападать в таком состоянии, причем так агрессивно - нехорошо. Кажется, он уже говорил об этом китайцу... Но вдруг за его спиной что-то просвистело. Он отреагировал мгновенно: развернулся и еле успел заблокировать удар. - Не смей меня недооценивать! - ухмыляясь, прошипел Ван Яо, глядя ему прямо в лицо. - Кто бы говорил! - монгол резко вывернул саблю и, схватившись за волосы китайца, вонзил в него лезвие чуть пониже груди. На мгновение тот перестал дышать. А затем с тихим стоном он осел. - Неужели так ничему и не научился? - монгол осторожно подхватил китайца под спину и медленно вытащил саблю. - Ничего, ты страна, не умрешь. Это было последним, что услышал Ван Яо, прежде чем совсем погрузиться в пустоту... *** ...- Потерпи еще немного. Вот так. Мягкая ткань касалась тела и тут же намокала. Отчего?... А, кажется его ранили. Ну, как ранили. Обычный человек просто умер бы от такого. - Все хорошо. Все хорошо, - чья-то большая ладонь коснулась его волос. Кто это? - Орда... - Тебе уже лучше?... - Почему ты не убил меня? Ответом ему послужила тишина. Ван Яо открыл глаза. Над ним возвышался монгол, а голова его лежала на коленях у Джучи. Огромные руки ворошили его и без того спутанные в походе волосы, а карие глаза смотрели на него с необъяснимой грустью. - Ну вот чем вам не понравился император? - с мягкой печальной улыбкой спросил Улус. Ван Яо ошарашенно смотрел на него. - Мы... мой народ хочет свободы! В глазах его мелькнула ярость и жажда народа, его многолетняя боль и ненависть. Монгол видел все это... - Свободы, значит... Он глубоко и тяжело вздохнул и отвел взгляд. - Свободы, да... Он осторожно поднял голову китайца и положил ее на подушки, а сам устало поднялся и куда-то отошел. - Орда? - Что? Тебе неудобно? Прости, я никогда не делал еще таких вещей... - Стой! Подожди! Что... что с тобой случилось-ару? Китай болезненно повернул голову туда, куда ушел Джучи. Тот стоял недалеко, спиной к нему, сжимая длинную потертую веревку. На конце, видимо, долгое время оставался узел, а на волокнах оставались следы чьей-то крови. - Ничего. Со мной ничего не случилось, - в его голосе звучала наигранная улыбка. - Считай, что ты просто попал под хорошее настроение. Он осторожно замотал веревку и бережно повесил себе на пояс. Черный, слегка окровавленный конец одиноко свисал рядом с ножнами и хлыстом. Подождите-ка... веревка... кровь... - Может... может дело в том пепловолосом мальчике? Золотая орда замер. Китай не видел его лица, и от этого ему оставалось только гадать, что сейчас испытывает Улус: страх, ненависть, чувство превосходства или... - Кто? Ты про Россию? Китай первый раз слышал, кем на самом деле является этот сероволосый ребенок. Орда развернулся к нему. На лице его уже не отражалось ничего, кроме холодного безразличия. Он жестко усмехнулся. - Нет, с чего ты взял? Его давно нет. - Что?... Он его убил?! - Ты... да ты... Ван Яо вскочил было, но адская боль где-то в районе живота будто бросила его обратно. Он застонал и согнулся, словно так можно было избавиться от тяжелого жжения и сгустков крови, снова уже подступавших к горлу. - Ну вот, рана открылась. Тебе что, нравится, когда больно? Он взял новую ткань и разорвав ее, начал медленно разматывать повязку на теле Китая, уже насквозь красную. Ван Яо из последних сил оттолкнул руку Джучи. - Ты... ребенка... зачем ты его убил? Улус презрительно поджал губы. - Что? Ребенка? Ты кого имеешь в виду? Я за свое время убивал тысячи детей. Китай все еще прижимал руки к кровавой ткани, едва-едва прикрывавшей страшную почти сквозную рану. - Почему... его? Почему ты не убил меня?... Улус медленно приблизился, ухватив его за руки, с силой завел их за голову и, поспешно выхватив уже другую веревку из-за пояса, крепко обмотал ей кисти почти не сопротивлявшегося китайца. - Я не убивал его! - сквозь зубы прорычал монгол. - Он... я его не убивал! Ван Яо, зашипев от боли, скосил едва открытые глаза на монгола. - Я... я не убивал... - на этот раз шевеля одними губами пробормотал Джучи. Стало тихо. Слышно, как после боя командиры считают свои полки, и воины оплакивают тех, кого недосчитались. Тихо шелестела листва на ветру, пели чудесные птицы, расправляя великолепные пышные крылья и, встрепенувшись, взмывали в глубокую голубую высь. - Я не знаю, где он. Шепот прозвучал так громко, что, казалось, если бы здесь были слышны колокола, как тогда, под Москвой, то и они бы показались глухими и безжизненными по сравнению с этим шепотом, шелестом человеческого голоса. - К... как это? Подожди-ару, я не понимаю! Орда тяжело вздохнул и двинулся. Теперь он сидел на коленях рядом с лежащим Китаем. - Вот так, - монгол бережно приподнял тело Ван Яо и продолжил свою работу. - Может, мне и правда стоило тебя убить, чтобы ты вопросов лишних не задавал? Но китаец серьезно смотрел на него, совершенно не напуганный, и ждал. Все же, кажется, рассказать придется. Улус развязал ему руки и положил веревку рядом. На всякий случай. - Мы взяли его и Василия. Это один из их князей, у них много таких, - тут же пояснил Джучи на недоуменный взгляд Ван Яо. - Выкурили его из Москвы и повезли с собой, в наказание, за то, что дань не платил. Китай хмыкнул. Он в тяжелые времена сам ездил к нему и жил там, по ночам оплачивая недосдачу сполна всем известным путем. Видно, мальчишка еще не понял систему. Или не пожелал выслушивать эти насмешки и издевательства, которые градом сыпались на "девку для пользования". И, собственно, сам унизительный процесс... - Он жил у меня около двух лет, - продолжал Золотая орда, покосившись на китайца. - Вместе с Василием. Я думаю, тебе не надо говорить, что мы там с ними делали. Хану понравился князь, поэтому он держал его у себя. Вместе с урусом, в одном шатре. А потом... Однажды ночью хан захотел видеть князя и вызвал к себе, но... его там не оказалось. И уруса тоже. Орда уложил китайца на спину и отвернулся от него. - Василия вскоре нашли, он недалеко убежал. В соседнюю деревню. Там его и вспугнули, будто пташку из кустов. Отыскали в какой-то старой ничейной развалюхе. Хан сначала сам избил его какой-то тупой дубиной, а затем отдал на пользование солдатам. Джучи замолчал и как-то даже ниже стал, сгорбился. - А Россию? - Россию... не нашли. Затих плач людей. Птицы перестали петь, пламя от костров - скрипеть и выть, листья - шелестеть. Для этого человека больше не было звуков. - Он будто сквозь землю провалился! Его не было нигде, - монгол схватился за голову и сжал пальцами волосы. Ван Яо осторожно поднялся на локтях. - Я не понимаю тебя-ару. Ты его чуть не убил. Ты имел его на виду у всех. Ты чуть не отобрал у него семью. Ты оставил его в мороз без одежды. Ты... - Замолчи! - внезапно рявкнул Улус и вскочил на ноги. Китаец нервно вздрогнул. Плечи Джучи поднимались и опускались, он напряженно дышал. Некоторое время было слышно только его дыхание. - Я уверен, что я бы и сейчас держал его на привязи! Я уверен, что хлестал бы его до потери сознания! Я уверен, что брал бы его прилюдно! Я уверен, что повторил бы попытку повесить его! НО ЭТО НЕ ДАЕТ ЕМУ ПРАВА УХОДИТЬ ОТ МЕНЯ! Он был в бешенстве. Он метался по шатру, будто тигр по клетке, натыкаясь на ткань, как на железные прутья. Потом он резко развернулся лицом к Ван Яо. В глазах плескалась ярость. - Поднимайся! - прорычал он и резко двинулся к лежащему человеку. Китаец в страхе широко распахнул глаза и постарался отползти назад. Теперь-то его точно убьют. - Вставай! - Джучи с легкостью подхватил безвольное тело и стремительно, широкими шагами вышел из шатра. Стан ордынцев был тих, как бывает тиха подавленная и удрученная армия после позорного разгрома. Китайский стан тоже погрузился в молчание. Оттого ли, что тихой болью резала потеря товарищей по сердцам людей? Оттого ли, что все: закадычные друзья, заклятые враги, командиры, рядовые воины - все слились в одно, все скорбели, как одно целое, один организм?... Он быстро пересек поле. Там вовсю орудовали мародеры, которые, едва их завидев, кидались в разные стороны. - К-к-куда ты меня несешь-ару? - китаец начал отбиваться, но монгол даже не обратил на это внимание. Едва они дошли до китайского стана, в голову Джучи были нацелены тысячи стрел. Он остановился. Осторожно уложил Ван Яо на землю и поднял руки. - Забирайте, - сквозь зубы прошипел он. И он медленно повернулся, и не страшась больше ничего, ушел обратно. Уводить свое войско с теперь уже китайской земли. - Он придет. Он придет убить тебя, - летел тихий шепот ему вслед. *** Ой было ли, не было, не знаю. Да только вот толкуют люди, что живет в лесу человек один. Худой, как тростинка, голову черным платком укрывает. Издали можно за монаха принять. Поговаривают, что юродивый этот человек, и смерти не боится. Улыбается всем. Страшно улыбается. Живет он в лесу, будто леший, что ест - неизвестно, а появляется иногда в деревнях и селах. Люди пускают его в дома, кормят тем, что наскребают, слушают. Удивительные вещи, говорит, страшные. - Когда-нибудь не будет больше Золотой орды. Мы вместе убьем его. У многих в сердцах горело это желание, но они не смели говорить об этом вслух. Каждый смотрел в глаза другого и видел, что слова мальчишки не новы, что каждый готов пойти и выгнать взашей завоевателей. Но только этот мальчик ГОВОРИЛ. Говорил горячо и странно. Он говорил о смерти, о мучениях русских людей в рабстве, говорил, улыбаясь по-детски невинно и светло. Говорил о страшных пожарах, зверских убийствах и безбожных грабежах, теребя в тонких пальчиках рукав собеседника и дергая его, надув губки, когда ему казалось, что тот отвлекался. Говорил о свержении противного ига, о свободе от непосильной дани и об изгнании проклятых басурман с земли русской, заливаясь счастливым серебристым смехом. Люди начали бояться его. Смотрели с подозрением. Перестали пускать в дома. Выходили, отдавали то, что оставалось от обеда, и закрывали дверь перед этим человеком, невинно и удивленно взмахивающим пепельными ресницами огромных красно-голубых глаз. А некоторые и вовсе гнали взашей. Однажды приехали в одну всеми забытую деревушку монголы забирать положенную дань. И оказался этот юноша тогда там. Его погнали из одной избушки и он в другую стучался. - Пшел вон, пес плешивый! - крикнул на него один из монгольских воинов и с силой оттолкнул хрупкого мальчика. Тот пролетел пару метров и, ударившись спиной о низкую плетень, перевернулся головой вниз и упал ничком на траву. Из разбитой головы потекла кровь. Никто не подошел тогда к умирающему юноше: все боялись. Женщины прятали детей и тихо плакали от жалости, мужчины стояли, понуро опустив головы, и хмурились. Жалко, все-таки, юродивого. Басурмане тем временем вытолкали всех женщин в доме на улицу: старая мать, хромая и спотыкаясь, тихо скулила, жена, прижимая к груди ребенка в голос плакала, босиком выходя из дома, а юную девушку, гогоча и издеваясь, вели два воина. Девушка вырывалась и кричала, но никто не мог ее спасти. - Заткнись, шлюха! - крикнул один и со всей силы замахнулся. Второй, уловив движение первого, ловко подставил девчушку так, что удар пришелся по лицу. Девушка заплакала от оскорбления и собиралась было лягнуть ногой того, что ударил ее, но... - Какие вы смелые, значит, если избиваете безоружную женщину! В ледяном голосе говорившего слышалась жестокая улыбка. Все вздрогнули будто от холода и, как один, развернулись. Юноша, покрывавший голову черным платком, стоял посреди улицы. Ткань, соскользнув, обнажила светло-серые короткие волосы и тонкую, будто девичью шею, на которой уродливым кольцом чернела страшная язва. Люди замерли. - Как же храбры монгольские воины, которые бьют детей и насилуют женщин! - снова мягко улыбаясь, говорил юноша. В темных зрачках его пылала жгучая ненависть, он даже не пытался ее скрыть. По виску и щеке стекала широкая алая дорожка, переливавшаяся с кроваво-красными глазами человека. - Признаться, такого я и ожидал от людей этого изувера, - и он засмеялся тихим смехом, прищурив глаза, где бушевало бешеное пламя. Среди монголов пошел ропот. - Заткнись, щенок! - отпустив всхлипывающую девчушку и обнажив свою саблю, один из воинов двинулся на мальчика. - Да кто ты такой, чтобы нам дерзить? Мальчик опустил голову и тихо усмехнулся. - Да поважнее тебя буду. Он откинул полу плаща. Монгол осклабился и уже замахнулся саблей на юношу, но тут сверкнул тяжелый меч в тонких и слабых пальчиках мальчишки. Послышался стальной звон. Еще. И еще. Воин неловко отступал под напором этого слабого и тонкого, как тростинка, юнца. - Да какое. Ты. Имеешь. Право. Касаться. Моих. Детей, - юноша с жестокой улыбкой наносил удар за ударом, тесня врага и заставляя его беспрестанно отступать. Второй монгол уже тоже бросил заниматься девчонкой и вытащил из ножен свое оружие, но приглядевшись, вдруг отступил на шаг и будто помертвел. - Ты... ты же... Юноша ловко вывернул саблю из рук противника и, не колеблясь ни секунды, проткнул его мечом насквозь. - Я? Что я? Другие тоже вставали в боевую стойку. Мальчик, вытащив меч, под удивленное молчание людей, откинув обмякшее тело, медленно повернулся ко второму, оставшемуся в живых. - Неужели ты узнал меня, окаянный? Монгол споткнулся и упал назад. - Ну, что же ты не смеешься? - все еще улыбаясь, говорил он. - Где теперь твой острый язычок? И мальчик, подойдя легко замахнулся на человека. Это было последней каплей. Пронзительно закричав, монгол судорожно развернулся и кинулся бежать. - Уходите! Отступаем! - и они неуверенно, оглядываясь на командира, пустили коней. Потом быстрее, пока совсем не скрылись, оставив этого человека один на один с... чудовищем?... - Э, нет, дружок. Ты уже узнал меня. Тебе уже, - с дьявольской улыбкой Ваня в два шага оказался рядом с убегавшим и, замахнувшись на лету, легко отсек тому голову, - нельзя возвращаться. Стало тихо. Мальчик стоял, опустив голову и судорожно сжимал в руках окровавленный меч. Плечи его дрожали, и нельзя было сказать, плакал он или смеялся. - У вас есть вилы, - почти утвердительно сказал он. - Да, - тихим шепотом послышалось ему в ответ. - Больше не пускайте никого из них. И он медленно развернулся. Люди отшатнулись от него. Он не смотрел на них. Он просто подхватил свой черный платок, скрывавший его волосы, казавшиеся седыми, и уродливый старый ошейник, под которым отслаивалась черная кожа. Стерев им с меча кровь, он снова небрежно накинул на голову материю и, не оборачиваясь, медленно ушел. Больше его в той деревне не видели. Монголов не пускали - боялись, что он вернется. Старики складывали о нем легенды. Самые смелые из молодых ходили по лесам его искать. Некоторые говорили, что видели огромную черную тень, тихо прошмыгнувшую меж деревьев, кто-то даже видел, как этот юноша понуро сидел на берегу ручья, но, завидев молодых людей, прятавшихся за деревьями, поднимался, по-детски улыбался и мягко, даже нежно отчитывал их издалека и уходил. - Что же вы, русские ребята, огромные детины, а меня боитесь? Но больше он ни к кому не приближался ближе чем на три аршина... ...- Бабушка, а вот я не понимаю. Почему вы его странным считали все? - спросил с печи старшенький, Петенька. - Вот и я думаю, правильные вещи же говорил, - сказала Машенька, ставя лучинку. - Прогоняем мы с деревни этих татар и монгол, так отчего не сделать так, чтобы они вообще не приходили? - И вообще-то он тебя тогда спас, получается, - Анастасия, вторая доченька, складывала прялку. - Что бы они с тобой сделали? - Типун тебе на язык! Что ты такое говоришь! Как можно, такие-то вещи... - возразила бабушка со скамьи. - Тем более, он же убивец! - А они нет? Может, именно они тогда на костях нашего князя танцевали? Или Ваську с Петькой Кузькиных увели и убили? - вскричала рыжая Елеса. - Эх, был бы он сейчас жив, я бы за ним пошел! - крутясь на лавке, сказал младшенький, Евдоким. Бабушка только печально вздохнула. Эх, молодежь... *** Укрывшись плащом и положив темную ткань на голову, по темному дремучему лесу пробирался человек. Казалось, что он был тонкий и хрупкий, как тростиночка, но то, как уверенно он держал свой нелегкий меч, говорило об обратном. Здесь, в одинокой избе на еле освещенной солнцем опушке, должна была состояться встреча. Юноша ловко перепрыгнул через корягу и в несколько широких шагов оказался на еле заметном клочке земли, куда все еще проникали лучи дневного светила. Здесь стоял домик. Его окна уже почти вросли в землю, а для того, чтобы пройти в дверь, нужно было согнуться в три погибели. Крыша обветшала и кое-где обвалилась. Бревенчатые стены покосились и насквозь прогнили, а заместо трубы, будто глаз циклопа, чернела пустая глазница окна, куда уходил весь дым. Он осторожно скользнул в гнилую дверь и оказался внутри. Его там пока что никто не ждал. Он сел на массивную лавку, аккурат под красным углом, и принялся смотреть на дверь, надеясь, что не очень много его времени пропадет даром. Человек явился только когда солнце начало клониться к закату. - Ты поздно! - покачал головой Ваня, мягко улыбаясь посыльному. - П-п-простите, меня задержали... Брагинский внимательно смотрел в лицо дрожащего посыльного. Он даже и не заметил, когда начал вызывать у людей такие эмоции. Он улыбался, потому что думал, что так у него получится расположить к себе остальных и завести друзей, но... но какая-то деталь все время ускользала из виду. Отчего люди так дрожат перед ним? - К-к-князь спросить хотел, когда и-им лучше начать на... Ваня подскочил и немедленно заткнул рукой рот человека. - Разве ты не слышал, что и у стен есть уши? - как можно дружелюбнее улыбаясь, сказал он. Посыльный в его руках всем телом затрясся. Русский отпустил дрожащего человека и, осторожно обойдя его, пошел к выходу. - Скажи, чтобы выступали через шесть дней, - оборачиваясь и поправляя черную ткань, скрывавшую двухвековую черную язву на шее вместе с ордынским кожаным ошейником, сказал Ваня, - я буду ждать. И вот напуганный человек остался один в темной избушке в дремучем лесу... *** Люди стояли. Никто не рвался в реку, никто не собирался на другой берег. Только тихо звенели нити натянутой тетивы на луках и свистели стрелы, градом осыпаясь на тех, что стоят напротив, на том берегу. Никто не решался наступать. На холме возле реки были видны две фигуры. Юноша, опираясь на меч, напряженно вглядывался в темную даль. Второй человек сидел на траве и внимательно смотрел на юношу, закрывшего свою чересчур выделяющуюся светлую головку черным платком, будто монах. - Тебе действительно надо туда идти? - Да, княже, - не оборачиваясь, ответил Ваня. - У меня старые счеты с этим... - Ханом? - Страной. Князь тяжело вздохнул и, сорвав длинную травинку, начал напряженно жевать ее конец. - Может, все-таки останешься? Ваня обернулся и по-детски скромно улыбнулся. - Сам посуди, княже. Он держал меня на привязи, - юноша слегка отогнул ткань, прикрывавшую черную отслаивающуюся кожу и старый тугой ошейник, - он сделал так, что я был вынужден оставить сестер у Литовского княжества. Он, - тут Ваня запнулся, - он убил мою мать. Он заставил мой народ бояться меня... Он провел тыльной стороной ладони по подбородку. По легкому движению своей страны князь понял, что ему трудно вспоминать все это: позорную смерть его матери, долгие годы заточения и издевательств, жалостливую улыбку на лице Ториса, дрожь посланника и полные ужаса глаза его людей... - Эх, Ванюша. Ты еще не все понимаешь. Народ не тебя боится, народ боится будущего, в которое ты его ведешь. Юноша хмыкнул. - Вот представь, - продолжал князь. - Целых два века люди жили под ордой. Платили дань, роптали на приезжих. На всех приезжих. Люди не знают другой жизни. Они родились и жили в рабстве... - Тогда отчего, почему я чувствую их желание освободиться? У меня порой даже кишки от этого желания сводит, сердце кричит и плачет! Почему они меня боятся, если это ИХ желание? Князь задумчиво прикусил кончик травинки. - Они хотят свободы, да. Хотят прогнать этих басурман проклятых с наших земель. Но они не знают, как дальше жить. Они не умеют жить на этой свободе. Ваня снова улыбнулся, но слова его отдавали холодной решимостью. - Не умеют - научим. Они замолчали. Там, напротив, тоже было тихо. Отсюда, с пригорка, было видно людей. Маленькие точки, гроздями кучковавшиеся по полям, были похожи на притихший рой пчел или мгновенно помертвевший развороченный муравейник. Изредка оттуда, свища и поскрипывая, летели стрелы, огромной грозовой тучей. Но теперь они уже не были так страшны. Теперь сила была на другой стороне реки... - Хорошо. Я разрешаю. Но переправляться прямо здесь тебе нельзя. Иди против течения и там, во-о-он там, где кончается лес, переправишься. Иди. Князь поднялся, становясь раза в три выше и шире, отчего юноша по-монашески прикрывший голову, казался крошкой по сравнению с ним, и, похлопав мальчишку по плечу тяжелой ладонью, подтолкнул его вниз с пригорка. Мальчишка обернулся, озарив своего князя одной из своих самых ярких улыбок, помахал ему рукой и весело сбежал по мягкой траве вниз. Князь подождал недолго, пока юноша не отбежал на достаточное расстояние, а затем, развернувшись к своему стану и набрав в грудь побольше воздуха, что было сил закричал: - Евдоки-и-им! Тут же из одной палатки выглянуло курносое, почти детское личико. Отрок резво выскочил и со всех ног побежал к князю. Кудрявый, светловолосый, красивый, будто отражение будущего его народа. - Смотри, Евдоким. Видишь вон того человека, который к лесу идет? - Да, - весело и бодро ответил юноша. - Так вот. Присмотри за ним. - Как прикажешь, князь. И он резво побежал вслед за человеком, покрывавшим свою голову черным платком. - Только незаметно! - закричал ему вслед огромный человек. Отрок обернулся, весело кивнул и побежал дальше. А князь снова уселся на траву и стал ждать. Скоро ордынцы должны отойти. Через несколько минут со стороны леса показалась лодочка. В лодочке сидели двое. Князь усмехнулся. Сама незаметность. Ох, и даст он Евдокиму на орехи, если тот еще вернется!... *** Он уселся в хрупкую лодчонку и, слегка напрягши плечи, оттолкнулся от берега. Пышная осока, закрывавшая солнечный свет, никак не хотела пускать его: кусты ветвями цеплялись за борт, а водоросли крепко держали весла. - Да что ж это... - Подожди! Стой! Ваня напрягся. Сквозь туго сплетенные ветки и листву к нему пробирался какой-то мальчишка. Рубаха его была кое-где уже порвана, а на лице виднелись разводы грязи. - Возьми меня с собой! Краснощекий юнец улыбался так весело и задорно, что Ваня невольно ответил на его улыбку. - Нет. - Эй! Почему? Мне все равно надо на ту сторону! - Нет, и все тут. Ваня приналег на весла. Но тут случилось нечто, отчего он просто опешил. Юный отрок, состроив обиженную мину, тяжело вздохнул, разбежался и... со всего размаху прыгнул в воду, прямо в водоросли. - Эй, ты что! Совсем ополоумел?! - перепугался Брагинский и потащил нерадивого ребенка на лодку. - Рубаху не порви! Рубаху! - кричал на него из воды сорванец. - К черту рубаху, хватайся давай! - Да одна она у меня, одна! Ваня сделал последний рывок и вытянул хохочущего отрока из воды. К штанине пристала какая-то зеленая пенка, а в светлых волосах запутались мокрые листья. - Вот теперь ты меня и взял, - весело засмеявшись, сказал он. - Мы возвращаемся, - улыбнулся ему в ответ русский и взялся за весла. - Нет! Стой! - мальчишка резко подался вперед и, споткнувшись, упал прямо в руки страны. - Тебе туда нельзя, - Ваня с усилием отстранил мальчишку и приподнял его за плечи. Мальчишка усмехнулся. - Поздно! Греби, а то нас стрельнут! Ваня развернулся и, шепотом выругавшись, схватился за весла. Они уже были на середине реки. Если бы они вернулись сейчас назад, то ему придется еще несколько часов тащить лодку против течения. Мало ли что может случиться! Он откинулся назад и подтянул к себе руки. - Греби, греби, вредина! - мальчишка весело завертелся, окуная руки по локоть в воду, разбрызгивая блестящие на солнце капли. - Не вертись, мелкий! - прошипел Ваня, с силой закидываясь назад. - Ну вот зачем тебе на другую сторону? - К бабушке в деревню! - хитро усмехнулся мальчишка. Сразу понятно - задумал что-то или врет. ...Тихо плескалась вода под веслами. - Как зовут-то? - вздохнул обреченно страна. - Евдокимом. - Эх, Евдоким-Евдоким. Ну и что мне с тобой делать? Мальчишка уселся и принялся весело болтать ногами. - Понять и простить. А тебя как? - Ваня. Эх, упал ты на мою голову... Евдоким хихикнул и принялся с любопытством рассматривать блестящих рыбок, снующих туда-сюда под водой. - Курс бы, что ли указывал, а то ишь ты, барин какой, уселся и сидит, - тихо по-доброму ворчал Ваня. Мальчишка на минутку оторвался от любования и посмотрел куда-то за спину страны. - А, прямо. Плыви, как плыл...