Run

True (англ.) - правда

Ему не нравилась зима. В его квартирке становилось слишком холодно. Тонкие стены совершенно не спасали от ветра, а холодный воздух просачивался в окно, словно туман. Квартира на крыше была хороша только летом. Хоть это и не правда. Зимой на него часто накатывала депрессия. Маленькая совсем. Легко излечимая горячим чаем или какао. Она появлялась каждый день, поэтому приходилось пить несколько напитков в день. Зимой они реже собирались. Потому что холодно, и по улицам бродить долго не получится. Да и дела у всех всякие. Зимой он часто вспоминал родителей. Почему-то именно в эту пору, ночью, он пытался оправдать их. Сам не понимал зачем, но пытался как-то убедить себя, что все их поступки были направлены только на то, чтобы помочь. Это жутко раздражало и бесило. Ему нравилась зима. Этот пушистый снег, который падает с тёмного неба. Он любил в такую погоду стоять под фонарём и ловить снежинки ресницами. Ему нравилось кутаться в тёплый красный шарф, и греть руки о кофе в ближайшем кафе. Зимой витала атмосфера праздника и рождества. В магазинах появлялись украшения, а на прилавках лежали рождественские сладости. Зимой они собирались редко и не пили совсем. Но если уж встречались, то на всю ночь зависали в квартире Тэ. Расстилали матрасы на полу, накрывались пледом и долго разговаривали. Рубились в приставку, ели печенье с молоком и пили много горячего чая. Тэхён любил мятный, поэтому ему он нравился тоже. Они громко смеялись и засыпали рядом, чтобы не замёрзнуть. Ему нравилась зима. Он ходил в больницу пару дней назад. Состояние Хосока не улучшилось. Врачи в этот раз серьёзно занялись его лечением. Потому что в один день всё изменилось. Его словно выпотрошили и зашили заново. Вытрясли душу и оставили лишь оболочку. В тот день медсестра принесла ему поесть, но он даже не притронулся к еде. Просто смотрел в стену пустым взглядом. Они совсем не обратили на это внимание. Но вот немного напряглись, когда он просидел так до утра. Его мозг просто резко отключился и разъединил связь Чона с внешним миром. Чонгук приходил после этого несколько раз. Все приходили. Кроме Юнги и Чимина. Но он никого не слушал. Хотя, может, слушал. Но ничего не отвечал. Даже не обращал на них внимание. И совсем не ел. Врачам пришлось подключить его к капельнице. Чтобы он мог хоть так получать питательные вещества. За эти дни тот совсем похудел. Его кожа стала серой и почти прозрачной. А под глазами пролегли тёмные круги. За всё это время он ни разу не доводил себя до такого состояния. Поэтому сейчас всё серьёзно. И все забеспокоились куда сильнее, чем раньше. Чон проверил карманы своей куртки на наличие ключей, телефона и кошелька. Он пришёл домой только чтобы переодеться и согреться тёплым чаем. Раздавать листовки с утра пораньше в такой одежде оказалось большой ошибкой. Он не думал, что так резко похолодает. Чонгук вылетел с квартиры и быстрым шагом направился к лестнице. Он собирался сходить в больницу и ещё раз навестить Хосока. Всё ещё надеялся, что однажды ему станет лучше. Больница встретила его полупустым холлом. Он направился к молодой медсестре, что сидела за стойкой и усердно заполняла какие-то бумаги. Он был даже удивлён, как та ещё не замерзла. На ней был халат с короткими рукавами. А ведь Чону было холодно. Температура здесь не сильно отличалась от улицы. -Здравствуйте. – Он облокотился о стойку, наклоняясь к девушке. -Добрый день. – Та широко улыбнулась и отложила бумаги в сторону. – Вам чем-то помочь? -Да, могу я кое-что узнать? -Смотря, что это за информация. – Она кокетливо склонила голову в бок. А Гук лишь мило фыркнул. -Могу я узнать, кто посещал Чон Хосока в прошлом месяце? Перед тем, как его состояние ухудшилось. – Какое-то разочарование промелькнуло в глазах медсестры, но та лишь кивнула, поворачиваясь к компьютеру. -В прошлом месяце… Ким Намджун, Мин Юнги, Чон Чонгук. – Перечислила девушка и подняла глаза на Чона. -Вы можете напомнить точную дату, когда ему стало хуже? – Медсестра поджала губы, но вернула свой взгляд на экран. Ей потребовалось несколько минут, чтобы найти информацию. -21 октября. -Кто-нибудь приходил к нему в этот день? -Только Мин Юнги. – Чонгук задумался на какое-то время, а потом обворожительно улыбнулся. Как умел это делать. Девушка сразу растаяла, и смущённо улыбнулась в ответ. -Спасибо. Он зашёл в палату, закрывая за собой дверь. В комнате было прохладно, потому окно было открыто. Чон поспешил закрыть его и накинул на Хосока одеяло. Не хватало ещё заболеть. Тот сидел неподвижно, опираясь о подушку, и смотрел в окно. Чонгук сел рядом на стул, внимательно смотря на друга. -Как ты? – Он не ждал ответа от Хосока. Просто спросил. Его надежда никогда не угасала. Что однажды тот ответит. Но тот просто превратился в бесхребетный овощ. Мог только моргать и молчать. Гук тяжело вздохнул. – Сегодня Юнги говорил о тебе. Хосок продолжал смотреть в окно. Ничего не изменилось. Только Чон заметил, как участилось его дыхание на несколько секунд, а потом пришло в норму. Вот она. Отправная точка. Надо двигаться именно в этом направление. Тот поёрзал на стуле и снова уставился на Хосока. -Может, вам стоит поговорить? Он обещал прийти сегодня. – Наглая ложь. Но она могла сработать. Почему нет? Хосок дёрнулся. Впервые за несколько недель. И перевёл взгляд на Чонгука. В его глазах плескалась такая боль, от которой самому становилось больно. Физически, морально. Он не понимал, как чей-то взгляд мог вызвать такие эмоции. Но Чон делал это с завидной лёгкостью. Словно пытался утопить в этой боли других. И было больно. Было больно смотреть на такого друга. Потому что раньше он часто улыбался, шутил и сам смеялся со странных шуток Джина. Он смеялся громко и вёл себя странно, когда напивался. С его лица редко спадала улыбка. Только когда тот спал. И даже во сне тот мог выглядеть счастливым. Его жизнь не была лёгкой. Но он остался замечательным парнем. И был прекрасным другом. Было больно вспоминать его. Тот много танцевал. Всегда. Когда было свободное время, когда не было совместных вечеринок или больницы. Он запирался в танцевальном зале в каком-то старом центре. Сидел там днями, и им приходилось приносить тому еду. Потому что Хосок танцевал до беспамятства. Так, что иногда несколько часов не мог двигать ногами. Настолько его тело было измотано. Но он светился. Сиял изнутри. Его танцы были прекрасны. Они были полны жизни и энергии. Он никогда не выступал. Он танцевал для себя. Часто оттачивал движения, чтобы всё было идеально. И это видели лишь они. Он не позволял кому-либо ещё смотреть. Было больно слышать его. А точнее, не слышать совсем. Он на пару с Тэхёном всегда смеялся. Громко, заразительно, и на удивление долго. От этого их разговоры оживали, а после грустных тем совсем не хотелось грустить. Потому что Чон мог разрядить любую атмосферу. Он был удивительным человеком. Часто слышал оскорбления в свой адрес, часто слышал насмешки. Но продолжал смеяться. Так громко, чтобы ненавистники слышали его. Было больно касаться его. Ведь Хосок любил объятия. Он редко обнимал сам. Но делал это долго и сильно. И было так тепло рядом с ним. Словно дома. Он внушал какое-то родное спокойствие. Он любил потрепать Чонгука по волосам и ободрительно похлопать того по плечу. Это особенно помогало зимой. Когда становилось грустно и холодно. И Чон стал делать это чаще именно в эту холодную пору. Зимой он сам обнимал. Часто, и даже тогда, когда не просят. Но от этого становилось теплее. Где-то внутри. А сейчас всё было бесполезно. Он не обнимал больше. Поэтому сейчас было очень больно. Он не хотел видеть его таким. Не хотел видеть эту боль в глазах. Слишком невыносимо. -Хён, что произошло в тот день? – Он не ожидал ответа. Нужно было просто что-то сказать. Но его дыхание сбилось, стоило услышать тихий голос танцора. Он был хриплым и едва различимым от долгого молчания. -Вот здесь больно. – Он приложил кулак к груди. Туда, где должно было биться сердце. И что-то внутри кольнуло. Свернулось в колючий клубок и больно давило. Не так всё должно быть. Всё не должно было вот так обернуться. Сначала Тэхён, потом Хосок. И их отношения с Чимином стали хуже. Сокджин погряз с головой в работе. Уехал на Чеджу. Сказал, что это слишком. Столько событий за такой короткий срок. Он видится лишь с Намджуном и Юнги. Но оба работают. Они тоже взяли сверхурочные и теперь редко выходят на связь. Всё закончилось слишком быстро. Так не должно быть. Только не так. -Мы исправим это. Только выздоравливай, хорошо? – С мольбой в голосе пролепетал Чон. -Это так не работает, Гуки. – Хосок попытался улыбнуться, но уголок его губы лишь дёрнулся на мгновение, оставляя лишь болезненную маску. -Ты постарайся. Я попрошу Юнги прийти. Тебе станет лучше? -Он не придёт. -Он придёт, вот увидишь. – Он будто умолял его поверить. -Уходи, Чонгук. – Устало выдохнул Чон и снова повернулся к окну. -Хён… - Разочаровано произнёс Гук. Он пытался заговорить с Хосоком ещё раз. Но он больше не отвечал. И ему пришлось уйти. Когда он вышел на улицу, попал под холодный ветер и столкнулся с каким-то мужчиной, стремление поговорить с хёном стало больше. Он хотел сделать это как можно быстрее, чтобы не растерять всю уверенность. Потому что от этого зависело многое. Действительно многое. Он очень надеялся, что Юнги сейчас не сидит на радио и не крутит какой-нибудь попсовый трек. Он постучал в дверь и принялся ждать. А потом ещё раз. И ещё раз. Он продолжал стучать, пока на пороге не показался Мин. Он выглядел уставшим и разбитым. Всё это время они разговаривали лишь по телефону. И Гук слышал, что его голос больше не такой уверенный, как раньше. Но не предполагал, что всё так плохо. Он видел за спиной бутылки из-под соджу: на полу, на столе, на диване. Они были везде. И их было огромное количество. Словно Юнги пил уже несколько дней подряд. И смотря на подавленного хёна, Чонгук не сомневался. Так и было. -Какого чёрта? – Зло прошипел Мин. Из-за алкоголя его шепелявость была слышна ещё больше. -Надо поговорить. – Гук проскользнул мимо старшего и вошёл внутрь. Его всегда удивляло, как он может снимать двухэтажную квартиру с простой работой на радио. Но тот всегда отмалчивается и ничего не говорит. -С чего это вдруг ты решил поговорить? – Юнги остановился возле косяка, пройдя совершенно маленький коридор до гостиной. И говоря совершенно маленький, имеется в виду совершенно маленький. Он был не длиннее метра. -Это твоя вина? – Гук повернулся к старшему, хмуря брови. -Ты о чём? – Он поднял почти пустую бутылку с пола и отпил. -То, что случилось с Хосок-хёном. Это ведь ты виноват. -С хера ли? – Губа Мина дёрнулась вверх. Он был раздражён. -Что произошло? Что он мог такого сделать? И что сделал ты, раз довёл его до такого состояния? – У Гука было слишком много вопросов. Это злило. Это приводило его в отчаяние. Потому что эта зима оказалось самой холодной из тех, что он провёл в Сеуле. И дело было совсем не в температуре. -Я? Ты думаешь, это моя вина? – Его голос повышался. Он даже выкинул бутылку. Остатки соджу разлились по ковру. – Я не сделал ничего ужасного. -Ты что-то сделал, хён. И ты это знаешь. -И что ты хочешь от меня? Извинений? Признания? Я ведь говорил, что это не по моей части. – Он фыркнул, зачёсывая чуть влажные волосы назад. -Хён, - взвыл Чонгук, - хватит. Просто перестань. – Разговаривать с пьяным Юнги было бесполезно. Все это знали. Он мог говорить часами, мог даже помочь советом. Но если тема касалась его самого – он молчал. Это табу для него. -Отъебись, Чонгук. И проваливай. Не хватало выслушивать нравоучения от ребёнка. -Я не ребёнок, хён. Я младше тебя, но я не ребёнок. – Чон сложил руки на груди. – И сегодня ты поговоришь со мной. Что произошло в тот день? -Тебя не должно это волновать. -Юнги! – Выпаливает Чонгук. – Просто скажи мне. Перестань строить из себя дохуя оскорбленную личность. Не одному тебе плохо. С каких пор ты ведёшь себя как грёбанная брошенная баба? -Заткнись. – Процедил Мин. – Захлопни пасть, Чонгук. Ты переходишь границы. -С тобой по-другому нельзя. Ты всю жизнь будешь ходить вокруг да около, пока кто-нибудь не отпиздит тебя хорошенько. Твои игры зашли слишком далеко. -Мои игры? – Юнги сощурил глаза, от чего те превратились в узкие щёлочки. – Ты нихрена не знаешь. Поэтому даже не открывай свой рот в мою сторону. -Я всё знаю, хён. Знаю, что ты редкостный долбоёб, раз ведёшь себя подобным образом. Ты даже не понимаешь, как сложно видеть Хосок-хёна в таком состоянии. -А ты думаешь, мне легко? – Он раздражённо фыркнул, надвигаясь к столу. Видимо, за очередной бутылкой. – Думаешь легко слышать, как твой друг говорит, что любит тебя? -Он признался? – Гук даже пошатнулся. Он никогда не думал, что Хосок что-то испытывает к старшему. -Он просто сказал «я люблю тебя». Грёбанное «я люблю тебя». Я думал, меня вырвет прямо в палате. -Ты о чём? -Я рад за тебя и Чимина. Вполне доволен, что вы нашли друг друга и спелись. Но разве я когда-нибудь намекал, что хочу чего-то подобного? – Он презрительно скривился, открывая бутылку. -Что это значит? -Мне противна одна только мысль о том, что Хосок влюбился в меня. Это так отвратительно. -Что ты несёшь? – Глаза Чонгука были широко раскрыты, а воздух стремительно покидал лёгкие. – Как ты можешь говорить такое? Как ты можешь говорить что-то подобное, после того, как сделал хёна таким!? – Его голос предательски сорвался. -Я просил тебя заткнуться, Чонгук! – Рявкнул Юнги. – Не лезь в мои дела. Не суй свой нос туда, куда не просят. -Когда ты стал таким? Когда ты стал таким жалким и эгоистичным? -А что? – Он злобно ухмыльнулся. – Я потерял всякое уважение в твоих глазах? -Ты стал мне противен, Юнги. Ты был замечательным человеком. Но что стало с тобой сейчас? Посмотри вокруг. -Не смей учить меня, сосунок! Не тебе решать, как мне жить. – Огонь внутри Юнги распалялся и потухал. -Ты превратился в полнейшее дерьмо! Ты должен отвечать за свои поступки. – Злость накатывала на Гука волной. Волной, от которой не скрыться. – Ты уничтожил его! Уничтожил прекрасного человека. Ты сделал из него мусор и растоптал. Ты просто сломал его, будто бы он ничего не значит для тебя. -Хватит! – Взбесился Мин, скидывая бутылки со стола. Те с громким треском разбились и рассыпались по полу и ковру. – Хосок важен для меня. Как и все вы. Я не обязан принимать его чувства. – Он швырял пустую посуду в стену, разбрасывая обёртки от какой-то еды и разливая алкоголь. -Ты мог просто сказать ему об этом! -Я и сказал. -Ты сломал его, Юнги! – Сжал кулаки Чон. Это было глупо. Вся эта ситуация, эти разговоры. Пустая трата времени, из которой он пытался выжать хоть каплю чего-то полезного. Гук положил руку на плечо старшего, пытаясь развернуть его к себе. Тот только со злостью дёрнул плечом, отходя подальше и отталкивая макне. Возможно, та злость и отчаяние, что копились в нём долгие несколько недель, наконец, стали выходить наружу. Юнги ругался, кричал. В его глазах блестели слёзы, и внутри было что-то такое, что заставляло волноваться. Гук не мог понять что именно. Там были и злость, и слёзы, и боль, и даже отвращение. Может, к самому себе, а может, к Хосоку. Чонгук не понимал. Потому что эмоций было слишком много. Юнги запутался. Гук это видел. Он понимал это. Потому что тоже прошёл через это. Когда впервые влюбился в парня. Ему потребовалось несколько месяцев, прежде чем он осознал, что же это за чувство. Всё это время оно больно жгло под кожей. И от этого становилось только хуже. Потому что он не мог понять. А когда понял, весь его мир словно рухнул. Он совершенно не ожидал, что может случиться что-то подобное. Он был раздавлен. Он смотрел на того парня, но совершенно не слушал, когда тот объяснял ему школьный материал. Он разглядывал каждую деталь в его лице, и становилось плохо. Ему действительно понадобилось много времени, чтобы принять это. И теперь Гук был уверен, что Мин делает то же самое. Он тоже проходит через этот этап. Потому что это на самом деле гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд. Потому что для этого нужно сломать весь свой мир, перечеркнуть все принципы и понятия. Нужно сломать себя, в конце концов. А это больно. Невыносимо больно. Чон подлетел к старшему, обнимая того за плечи и пытаясь успокоить. Он сам готов был разрыдаться. Потому что всегда больно видеть хёнов в таком состоянии. Потому что заменили ему семью. Вырастили его, научили чему-то новому. Каждый своему. И каждый по-разному. Иногда их слова противоречили друг другу. Но это оставило большой след в душе Чонгука. Они слепили из него совершенно другого человека. И он гордился этим. Именно поэтому сейчас было больно смотреть, как Юнги распадается. Крошится и ломается, потому что его жизнь вдруг резко поменялась. И он не был готов к этому. Ни морально, ни физически. Юнги рассмеялся, запрокидывая голову. Он психовал и злился. Его эмоции выходили как муравьи из разрушенного муравейника. Они были беспощадны и убивали всё на своём пути. И на их пути был Чонгук. И только он мог остановить всё это. Или попытаться исправить. Он хотел помочь Юнги. Потому что помнит, как было тяжело справляться с этим в одиночку. Ему никто не мог помочь. И он не хочет, чтобы Мин проходил через это тоже. Юнги отпихивает его. Так сильно, что младший отлетает к стене и больно бьётся спиной о шершавую поверхность. Она сразу начинает пульсировать и жечь. Мин смотрит на него. Уставший и, вроде, успокоившийся. Вот только в глазах всё равно плещет тот океан эмоций, который его топит. И их слишком много. И Мин захлёбывается в них. И поэтому Чонгук в два шага подходит к старшему и бьёт наотмашь. Он старался не сильно. Но получилось как-то не очень. Юнги падает на лестницу, ведущую на второй этаж его квартиры. И сплёвывает кровь. Гук немного не рассчитал силы. Возможно, это к лучшему. Он надеялся привести хёна в чувство. Потому что плотину прорвало. А это может утопить. И Мину нужна лодка. Хотя бы спасательный круг. Им будет Чонгук, пока Юнги не станет лучше. Гук поднял старшего с пола за шиворот, заглядывая в глаза. И стало ещё больнее [хотя куда уж больнее]. Юнги погряз в этом. Ушёл с головой и беспомощно барахтался. В глазах стояли слёзы, а кулаки сжимались и разжимались. Поэтому в глазах Чона тоже стояли слёзы. Он сдерживал их. Потому что в данной ситуации не он должен плакать. Это будет не правильно. Не правильно по отношению к Юнги и Хосоку. Им тяжело. И они должны с этим справиться. А Чон сможет выдержать. Не в первый раз. Юнги отшвыривает макне к дивану и тот больно проходится щекой по его шершавой поверхности. Кожу мгновенно обжигает, словно на неё вылили кипяток. Он чувствует горячую кровь на скуле. Она густая и её слишком мало. Поэтому просто застывает, так и не скатившись вниз. А бок заходится острым покалыванием. Будто кто-то всадил ему шпагу в селезёнку. Он держится за больное место и его привлекает движение в углу комнаты. Мин хватается за стул, что преспокойно стоял всё это время возле стола. Чонгук не успевает даже вздохнуть, как стул летит прямиком в стену. Туда, где висит зеркало. Звон разбитого стекла давит на уши. Он слишком громкий. Заглушает всё вокруг и топит в этом. Острые осколки сыплются на пол и ковёр. Солнечные лучи отражаются от них и раскидываются по комнате. Вокруг только тишина и противный звон. И больше ничего. Чонгук сидит так возле дивана какое-то время. Сам не знает, сколько времени прошло. Солнце еще не село, значит не вечер. Но Юнги давно нет в помещении. Дверь только чуть приоткрыта. Так и должно быть. Вряд ли Мин задумывался о том, стоит ли ему закрыть дверь, когда будет выходить. Чону даже кажется, что квартира опустела. На деле же, исчезло отражение стола, на котором стоят засохшие цветы. Гук как-то удивился, что они совсем сухие, но яркого синего цвета. Словно их только сорвали. Чонгук не знал, куда пошёл Юнги. И не собирался его искать. Ему нужно время. Ему надо прийти в себя. А ещё, желательно, протрезветь для начала. Это тяжело, но Мин справится. Он уверен в этом. Он сильный, просто запутался. И он обязательно выкарабкается. Потому что Чон уже кинул ему спасательный круг. Осталось только решить, будет ли он за него цепляться.