Тёмные истории

      Несмотря на восстановленный прежний уровень упадка, при котором можно было хоть как-то жить, распространение эпидемии вокруг поместья оказалось неизбежным. Мерзкие твари принялись разносить ужасную болезнь, настолько опасную и коварную, что назвать её «проклятьем» не стало считаться ошибкой.       Впрочем, благодаря старым чертежам, найденным в некоторых местах, был воздвигнут перегонный «кроворазливочный» цех, который, однако, положение спасал слабо. Приходилось периодически наведываться в предместье брошенного сада в поисках проклятой жидкости, оставляя расчистку самого поместья от орд проклятых тварей. В сам же сад путь преграждала огромная каменная статуя с кровоточащими глазами и растущей из кровавой жижи каменной рукой с копьём и щитом. Каменный исполин требовал от входящих некого приглашения, а однажды какие-то идиоты попытались прорваться сквозь преграду и навсегда были поглощены болотной мутью, начинённые кровавыми копьями.       «Багряное проклятье» — так прозвали эту напасть, серьёзно спутало карты, и расстроенный Рейнальд пыхтел у постамента, натачивая меч, погруженный в свои мрачные раздумья. У них было одно приглашение во Внутренний Двор; однако использовать его просто так, на ветер, товарищи не желали — если они пойдут изучить обстановку, второго под рукой у них не было. Слишком много было «если»…       — Это кара господня!       Крестоносец оторвался от привычного дела и устремил взор в сторону громогласных воплей. Плешивый, долговязый старик в аббатском балахоне, обвешанный связками чеснока и печатями чистоты возвещал о новой чуме, о проклятьях и о бездействии «героев» в борьбе с этой напастью. На левой стороне лица у него была изувечена кожа, словно сожжена или ошпарена каким-то кислотным ядом, нос пересекал глубокий шрам. Огромный наплечник на левом плече был частью замысловатого механизма, закреплённого на левой руке с множеством кольев и щитком для ладони. На поясе священное писание, закреплённое на золотой цепи, в одной руке посох со святым символом, в другой боевой молот. Около полуразрушенного памятника бывшего владельца поместья он воздвиг огромный столб, уложенный сухими ветками, хворостом и несколькими брёвнами, способными загореться за считанные мгновения…       Мне кажется, или в последнее время религиозных фанатиков слишком много?       — Помолчи, богохульник! — оборвал его покинувший кулуар аббат. — Ты не скроешь свою личину! Ты был отлучён от церкви, безумный святотатец! Заблудшая душа, отринь ересь, тьму и вернись в лоно истинной веры! Прими снова любовь божью!       Почему этот человек…       — Я отчищу этот мир от проклятья. Любой, кто заражен — отмечен дьяволом, и я искореню зло из его души святым пламенем, острым колом и калёным железом.       …так напоминает мне моего отца?       С этими словами фанатик покинул пределы города. Внутри него было безопасно, и даже проклятые обитатели Внутреннего Двора осели по округе поместья, более не терроризируя местных жителей. Угроза сместилась за пределы города, вокруг него, но легче от этой вести не становилось.       — Ну и что это было? — нахмурился Дисмас, наблюдавший перепалку двух церковников.       — Отлучённый от церкви безумец решил бороться с распространяющейся эпидемией по-своему. — Глубоко разочарованный аббат грустно вздохнул. — Им движет вера, он неуклонно вершит своё дело и не ведает пощады.       — Только этого урода нам тут не хватало… кровососы, крокодилы-мутанты, фанатики… что дальше? Надеюсь, луна не упадёт нам на головы?!       Разбойника можно было понять — проклятые твари расползись по окрестностям точно какая-то хворь. Ужасное комарьё мало того что атаковало стремительно и резко, точно диарея, так ещё и норовили заразить жертву проклятой, прозванной в народе «багрянкой». И делали это крайне успешно — вместе со странными тварями-паразитами, оседлавшими головы и плечи несчастных, они смогли заразить Фонтомею, Ходенса — покойный Сиошес погиб раньше, в схватке с Пророком, прежде чем все вместе они смогли отыскать способ найти избавление от заразы. Более того, медитирующий в келье Гордон каким-то образом умудрился подхватить заразу от решившей в кой-то веки замолить грехи и так же заразившейся Ботин. А пару дней назад в походе во внутренний двор подцепил заразу ещё и Мортимер.       Счёт зараженных увеличивался с каждым разом, флаконов с «Кровью» становилось всё меньше и меньше. Деньги заканчивались, а количество реликтов вроде купчих, бюстов, картин и гербов росло так медленно, что воздвигнуть на них какие-то ещё постройки в предместье не представлялось возможным. Да что там — их иной раз не хватало на ремонт или улучшение основных зданий…       — Итак, нам требуется короткая вылазка, чтобы подкопить немного золота и дать передохнуть ветеранам для дальнейшего исследования внутреннего двора, — заявил Рейнальд.       — Вылазка тоже денег стоит, — уперев руки в боки, недовольно заметила Ботин. — Всё упирается в чёртовы деньги! Дисмас! Я слышала, ты как-то с подельничками ограбил игорный зал — почему бы не повторить? Ты даже монетки в общую часть не принёс…       — Ничего не попишешь, таковы разбойничьи понятья, — затолкав табак в курительную трубку, разбойник подкурил от фамильной свечи предка, установленной рядом с его картой.       Лунного света, бьющего точно в окно от восходящей к крайней точке своего восхода ночного светила не хватало для полноценного освещения карты. Большинство из товарищей, проверенных не одной вылазкой в проклятые руины, бухту, чащу и катакомбы собрались в казармах для обсуждения нынешнего положения.       — Мне кажется, или этот кабанчик удался, а? — утробно рыча, Сигвайер впилась острыми, точно ножи зубами в покрывшееся лёгкой корочкой мясо. — Болдин, ну не будь букой, попробуй кусочек!       — Я искренне благодарю тебя, но я пока что не голоден. — Ответил Болдин, погруженный в думы. — Жаль, конечно, что он не избавит нас от проклятья…       — Вот уж точно. Мне не жаль — я ещё заловлю борова! Ну, а ты, Альберт? Ну, попробуй!       — Вот спасибо. Не откажусь, — мужчина добродушно улыбнулся, приняв хороший кусок мяса в миску, принялся его жевать.       Костёр изгоев не оправдывал своё название — частенько на попойки после особо удачных заходов сюда собирались все, кто желал упиться в усмерть до утра точно, отведав прожаренного мяса дикого кабана или барана. Впрочем, сейчас почти все товарищи собрались в казарме для обсуждения каких-то вопросов, а Сигвайер как раз решила забить кабана да зажарить его и предложила перенести обсуждение на утро, но когда большинство её не поддержали, отмахнулась, заявив, что ждать она никого не собирается и ей достанется в таком случае всё. К ней присоединились прокаженный и одержимый — первый слишком страстно хотел побыть на свежем воздухе, под звёздным небом, просто подышать на улице, а второй, так привыкший в их компании здесь, у костра, не смог не составить им компанию, тем более, если бы началось обсуждение, он не решился бы подать голос…       Альберт воззрился на небо и неожиданно в забытьи уставился на луну, выронив недоеденный кусок мяса точно в дорожную пыль.       — Ты чё делаешь?! — возмутилась было Сигвайер, но моментально остыла. — Ты как?..       — Я чувствую его… он жаждет свободы… о, милосердный господь, где те цепи, что смогут сковать мою бренную темницу плоти?       Быстренько поняв, что слова одержимого — условный сигнал, прокаженный и воительница подхватили мужчину под белы рученьки и крепкими цепями сковали его о памятник.       Неожиданно в комнату ворвался весь крайне взволнованный и встревоженный Пашаль.       — Это необъяснимо! — воскликнул он, — этому нет никакого логического объяснения!       — Что случилось, дорогой? — ухмыльнулся Ходенс, но его шуточка прошла мимо ушей.       — Луна… сегодня нет затмения, но она… она заходит… кроваво-алым сиянием!       — Ну, началось, твою мать… — Дисмас плюнул табаком в пол.       — Как такое возможно? — удивилась Бордетта, — что это такое?       — Надеюсь, не чьё-нибудь чёрное колдовство, — Кардон погладил своего верного пса.       — Ты веришь в колдовство? — усмехнулась Уистра.       — Тут во что хочешь, поверишь… — Хмуро заметил Гордон, — и в бога и в чёрта…       — Ваша правда, — согласился Лигоньер, — даже спорить не приходится.       — Кажется, она сейчас станет полной… боже милосердный даруй нам… — Фонтомея начала вспоминать забытую молитву утешения.       Все, как по команде, в срочном порядке, не сговариваясь, выскочили на улицу, чтобы хорошенько рассмотреть творящееся бедствие…       — Мне кажется, или это какое-то дурное предзнаменование? — нахмурилась жующая кабанью ножку Сигвайер, глядя на заходящую кроваво-алым цветом луну.       — Мене больше волнует наш общий друг, — из-за плотной маски было сложно догадаться, что Болдин покосился на беснующегося Альберта, в чьих глазах отражалось точно сама кровь багряное ночное светило.       Звенья цепей дрожали, готовые лопнуть, на самой грани. Одержимый изо всех сил пытался оторвать взгляд от луны, прижимаясь то одной щекой к памятнику, то другой, тряся головой во все стороны. Ядовитая слюна текла по подбородку, шее и капала на землю, а всё более и более заостряющиеся зубы выдавали настоящую польку. Бьющиеся об камень трясущиеся пальцы выдавали тот же ритм, а на лбу стали проступать рога.       Впрочем, и на остальных кроваво-алый свет луны здорово повлиял. Точнее, не только он, но и собравшаяся огромная стая комаров на фоне ночного светила в отчётливое ухмыляющееся женское лицо. Неотрывно глядя на луну Ботин заливала внутрь себя через глотку абсент из бутылки и уже успела выглушить хорошую долю содержимого. Фонтомея, сложив руки перед собой, бурчала под нос все известные ей молитвы. Пальцы Дисмаса задрожали, потирая старый, забрызганный кровью кулон. Уистру бросило в дрожь от заходящей истерики, и она вцепилась в не теряющего самообладания Лигоньера невероятным усилием воли. Неизвестно, что чувствовала и что думала Бордетта, когда в стёклышках её маски отражалось ночное изменившееся светило. Неизвестно так же что думал и Гордон, но кровавый свет явно терзал и его, судя по трясущемуся телу охотника за головами. Спокойной осталась лишь Пиквини, лишь изящные пальцы нервно поглаживали кадило.       — Я знал, что этот день настанет, знал! — запричитал бросивший недопитым в таверне эль смотритель, — нельзя было его отпускать туда, ой нельзя было…       — Мутят черти тихий омут, не добраться до воды! Рассыпаются по снегу капли крови как цветы… — Завывал пританцовывающий и бренчащий на лютне точно придворный шут Ходенс и ему вторила истошно воющая псина Кардона, которую мужчина ни как не мог успокоить.       — Это. Кара. Господня! ЕРЕСЬ В ВАШЕЙ КРОВИ! ЕРЕСЬ в КРОВИ! КРОВИ!!! — Мортимер зашел истерическим хохотом и пав на колени принялся обхаживать себя собственным цепом, располосовывая покрытую зажившими и едва стянувшимися шрамами и рубцами.       — Оставь нас, проклятая гнусь! Клянусь священным писанием, памятью, БОГОМ, Я ВЫРВУ ТВОЁ СЕРДЦЕ И ЗАСТАВЛЮ ЕГО СОЖРАТЬ, ДЬЯВОЛИЦА! — в припадке нахлынувшего гнева возопил Рейнальд, видя, как кроваво-алый свет мучительно влияет на тех, кто рядом. На его товарищей. На тех, за кого он готов отдать свою жизнь и забрать любую чужую.       А в ответ лишь зашелестели листья под свист ветра, да зазвенели комариные крылья. Словно кто-то очень подло и злобно насмехался над ними в ответ…       Повисла напряженная, давящая тишина, которую прервала лишь Сигвайер — воительница поковырялась в собственном ухе, громко и достаточно смачно высморкалась в руку, вытерла её о покрытую пятнами рубаху глашатая и подытожила:       — Nu, zayebis', cho…

***

      — А вы видели того умалишенного? — поинтересовалась Сигвайер, — он там что-то про кару говорил. А я всё пропустила, когда охотилась на кабана…       — Безумие может принимать различные формы, но самая прискорбная из них — вера человека в придуманные им же самим мифы. — Пояснила Фонтомея. — Если добавить к этому догматизм и отчаяние, мы неизбежно получим узколобый, недальновидный фанатизм и потребность творить жуткие вещи ради благих целей. Этот несчастный человек — просто бешеный зверь, разрушающий всё на своём пути. Его. Необходимо. Остановить… ради его же блага.       — Это ты о нашем истязателе, Мортимер который? — поинтересовался Ходенс.       — И о нём тоже. Но в первую очередь о том безумце у костра на площади… — Пояснила монахиня.       — Ты их жалеешь? Ты очень сильна, — заявил Болдин.       — Все мы не без греха. — Ответила она. — Каждый имеет на право прощения перед господом за свои идеалы…       Группа, прозванная Ботин почему-то «охотники за призраками» двигалась через разведанные коридоры катакомб и именно поэтому товарищи были не столь напряжены или насторожены — как минимум еще две комнаты не несут в себе опасности, хотя скоморох начал жаловаться, что жажда постепенно начинает его одолевать; Фонтомея продолжала стоически выносить голод. Почему вызвались именно они, и почему в эти проклятые раздвоенные катакомбы — товарищи и сами не знали, спонтанно получилось.       И всё же группу не покидало гнетущее чувство, что их кто-то преследует, кто-то, словно ходит рядом. Бродит совсем рядом, крадётся близко, притаился во тьме, в каждом шорохе, в каждой тени. Навязчивое чувство, словно кто-то уставился в спину, и пожирает, пронзает взглядом, словно адская гончая вырвалась из разверзнувшегося позади ада и под гнетущий колокол следует по следам, наступая на пятки, дышит в спину, обдавая гнетущим зловонием могилы и тлеющих углей.       И вот-вот поймает…       — Куда пойдём дальше? — поинтересовался прокаженный, — дальше ещё две комнаты прямо либо одна комната налево.       — Есть предложение зачистить комнату за углом и идти обратно, в дальний коридор, — предложил шут. — Там всё осмотрим, и домой пойдём с чистым сердцем. Может там и найдём вход в логово гигантского свинорыла…       — Соглашусь. Уже порядочно бродим тут, в грязи, пусть пожрут духи этих выродков, — воительница желчно сплюнула на пол. — Давайте быстрее это закончим и свалим обратно.       — Я соглашусь так же. Это гнетущее чувство не отпускает, оно столь навязчиво, что хочется поскорее уйти отсюда, — монахиня поёжилась в попытке спрятаться в собственной рясе.       — Значит, идём в дальний коридор после зачистки комнаты за углом, — прокаженный поправил лежащий на плече меч и двинулся вперёд.       Вероятно, если бы товарищи знали, куда идут, отдали бы всё, развернулись и направились в две дальние комнаты, а потом в дальний коридор. Но будущее им было не ведомо…       Им осталось дойти до комнаты совсем немного, когда взору их предстало жуткое зрелище — огромная зала была усеяна множеством столбов, покрытых копотью и пеплом с привязанными к ним сгоревшими людьми. Кто-то из этих несчастных продолжал тлеть, а кто-то истошно вопить, пожираемый пламенем. Жар стоял невыносимый, под ногами хрустели угли. А за пустым костром стоял тот самый изуродованный фанатик, скалящийся безумной улыбкой.       — Боже милосердный… это ОН! — в ужасе возопила Фонтомея, глядя на пляшущие отблески пламени в его безжалостных глазах. — Тот самый отлучённый от церкви безумец, вчера приходивший в город!       — Вот вы где. Я вас так долго искал тут… — глумливо ухмыльнулся безумец, — ещё одни проклятые. Я изгоню из Вас скверну! Вы ОСУЖДЕНЫ!       — Срань господня! — воскликнул Ходенс, ударив по струнам бодрый мотив. — Это ль воля господня, что на зависть заре должен был я сегодня умереть на костре?..       Фанатик попытался схватить Сигвайер, однако воительница увернулась и взмахом в прыжке, что девушка называла «железный лебедь», хорошенько огрев старика.       — Ты не избавитель, а шавка! — крикнул Болдин, провоцируя безумца перевести всю злость и ярость на него, — уж кому из нас двоих маску носить — так это тебе!       Фанатик уже собирался приложить его молотом, однако сияющий свет ударил ему точно в глаза, от чего тот вскрикнул и отступил.       — Свет тебя забери!       — Иди сюда, богохульница! — в этот раз безумная затея удалась и схватив воительницу фанатик ловко закинул её на костёр, примотав тело множеством верёвок.       — Suka, pizda tebe! — верещала от боли и ярости Сигвайер, извиваясь у столба словно уж на жаровне, — vyyebu! Ono zhzhot! Snimite menya otsyuda!!!       Пока Болдин лупил своим мечом по столбу в попытке добраться и освободить воительницу, между самим Фанатиком и скоморохом развернулась нешуточная дуэль и обмен ударами, шедший не в пользу шута — безумец прижигал калёным железом, бил его молотом, пронзал кольями и выжигал испепеляющим светом из священного символа; в ответ пляшущий вокруг мечущегося около своего костра фанатика скоморох ловко, но не столь сильно как его оппонент резал скрытую под доспехами плоть.       — Клянусь, мразь, я убью тебя за это… — Трясущийся от гнева Ходенс сплюнул кровавый сгусток на землю после очередного удара и выпил флакон «крови». — Я буду пить твою кровь! Конченный, что я тебе сделал-то?!       — Deus Vult, богохульник! — объявил фанатик и с силой ткнул в скомороха раскалённым железом со знаком латинской буквы «V».       — АКЛОРАХ! — с чудовищным воплем Сигвайер мощным ударом осадила фанатика, заставив его доспехи заиметь хорошую брешь.       Болдин замахнулся на фанатика, когда тот снова попытался схватить воительницу; из-за резкого рывка противника прокаженный немного не рассчитал и что было силы, вонзил лезвие меча в столб у потухшего костра.       — Будь ты проклят, грешник! — возопил в гневе безумец и ударил своим молотом по маске Болдина.       — Я уж проклят… как и ты, — прорычал он в ответ, сплёвывая выбитый зуб и поправив маску на лице.       Из-за этого замешательства фанатик не смог поймать Сигвайер и та под бодрый мотив Ходенса ударила противника в плечо. Под хрип и рык захрустели кости и рукав побагровел. Зарычавший от боли, опьянённый безумной яростью фанатик хорошенько приложил скомороха молотом и вонзил в его тело кол.       — А ты — на костёр! — Болдин оказался не столь ловок, чтобы увернуться от захвата; но если карга в чаще уже давно перестала быть человеком и наделённая дьявольской силой могла закинуть в свой котёл любого, точно луковицу, то как этому старикану удалось так ловко затащить такого физически крепкого и сильного человека как прокаженный, для воительницы осталось загадкой.       — Кажется… я дошутился… — Ноги скомороха тряслись от невыносимой боли, из-под маски, изорванного на груди костюма стекала на усеянный пеплом и углями пол кровь, — выход… со сцены… налево, да?       — Оставь его, чудовище! — Фонтомея едва успевала исцелять раны товарищей, обращая одну молитву за другой. — Отпусти их всех! Отпусти нас!       — Молчи, отродье сатаны! — фанатик заклеймил и её, наводя на её переполненный отчаянием разум еще, больший гнёт и излом.       — Я сожру твоё сердце! — Продолжала вопить Сигвайер, всё охаживая и охаживая безумца ударами.       Бой затягивался, а безумный старикан даже не давал подойти к закипающему в собственном доспехе прокаженному. Смерть дышала им в лицо уродливым, изуродованным оскалом фанатика, его калёное железо и распеваемые псалмы давили хуже воплей безумцев и кубков скелетов-аристократов. Ходенс едва стоял на ногах, Сигвайер тоже давно выбилась из сил, обожжённая пламенем и пару раз хорошенько отоваренная молотом, а фанатик словно только распалялся от ударов по нём.       — Тебе конец! — возопил он в ярости, когда скоморох смог увернуться от двух его ударов молотом подряд, попав точно по артерии безумцу своим серпом.       Фанатика перекосило от негодования — от его удара священным молотом должна была треснуть черепушка проклятого шута — а вместо этого глухим ударом отозвался удар по нагрудному доспеху — прокаженный смог самостоятельно выбраться из места казни: просто верёвки сгорели раньше. Покрытый волдырями и ожогами, закопчённый в собственном доспехе он вложил столько силы в удар, что вскрикнувшего от боли фанатика бросило на его же собственный костёр.       — Когда же ты уже накормишь своими потрохами духов?! — в ярости возопила воительница и, вобрав побольше воздуха в грудь что было силушки рявкнула, словно разъярённая медведица точно в лицо фанатику, от чего тот оказался буквально оглушен. Послышалась молитва утешения под бряцанье дрожащих пальцев по струнам.       — Сдохни… сдохни… еретичка… богохульница, — фанатик задыхался от усталости и кровопотери, но ему хватило бы сил для последнего, яростного рывка, чтобы снова отправить выбившуюся в конец из сил уставшую Сигваейр.       Свист занесённого для удара молота неожиданно резко оборвался — руку мужчины обхватила плотная рукавица: Болдин сжал его руку, заставил затечь сжатое до белизны запястье, сам занёс руку со своим огромным мечом и что было силы, вонзил в плечо безумца. Переполненный болью и гневом вопль разнёсся по коридорам, столь мощный удар, который должен был достичь сердца фанатика, осадил мужчину, заставив пасть на колени. По губам его, по подбородку потекли струйки крови на изорванный, покрытый пятнами крови и копоти балахон.       — За летом приходи осень… — Заметил на распев прокаженный, удаляясь от застывшего в стоящем на коленях положении тела, — всё закончилось. Все живы?..       — Вы будете ПЫЛАТЬ В АДСКОМ ПЛАМЕНИ! Вы ЗАСЛУЖИЛИ ОСУЖДЕНИЕ! СМЕРТЬ!!! — истошный, полный отчаяния и злобы, безумия и ненависти, гнева и охоты до чужих мук вопль одёрнул всех — у фанатика нашлись силы на тот самый пресловутый последний бросок — извлечь ту оглоблю из своей раны и единственной рабочей рукой удержать кол, чтобы вонзить его в сердце.       Сигвайер едва успела разглядеть промелькнувший мимо силуэт, бросившийся к ослабленной не физически, морально монахине. Заставшая на коленях в молитве Фонтомея покрылась потом, руки её затряслись — женщина отчётливо понимала, что ей не увернуться от этого удара. Что будет больно, возможно даже этот удар отбросит её на грань жизни. Видела, как воительница при всём том адреналиновом драйве пытаться догнать стремительно мчащегося к своей цели фанатика, как попытался метнуть свой меч Болдин, но подкошенный страшными ранами дёрнулся изломленно и упал в грязь, обронив меч рядом с собой.       Как гнев грохочет в его груди. Жестокий господь желает забрать сегодня снова не его, а чужую жизнь…       — Выкуси, puta!       Возникшее словно из-под самой земли, из самих глубин ада яркое звенящее пятно — Ходенс, один точный взмах в прыжке, и кровь фонтаном брызнула во все стороны. Фанатик захрипел, его предсмертные стоны разбились о холодные каменные стены, он схватился за перерезанное одним точным взмахом серпа горло, упал на землю и вскоре затих, закатив полные собственной крови глаза.       — Какая она… вкусная… кровь ублюдков, — утробно промурлыкал скоморох, едва приподняв свою маску, чтобы слизать оставшуюся на лезвии кровь в надежде утолить подступающую жажду.       — Кажется, пронесло, — выдохнула обессиленная воительница, едва не плюхнувшись в грязь. — Клянусь, мне кажется, что в моей жизни ещё не было столь тяжелого дня…       — Ходенс… — Фонтомея обхватила руками скомороха, обняла его что было силы его, обхватила, вжалась в изорванные одежды, вцепилась в спину не гнувшимися пальцами, чувствуя, как на плечо, точно на заплатку падают горячие слёзы с её подбородка, — ты спас меня…       — Может, я и куснул разок-другой своих товарищей в припадке, но я не позволю всякой тронутой на голову мрази убивать моих друзей, — заявил Ходенс, осторожно поглаживая монахиню по спине. — Уж точно не от рук этого безумца. Умирать надо красиво, либо в своей постели.       — Эй! У него кое-что есть в сумке, — заявил пришедший в себя прокаженный, — кроме целой кучи гербов у него тут ещё две склянки какие-то… целебные травы, вроде бы.       — Лови, певчий наш!       Не выпуская Фонтомею из рук, он поймал склянку, брошенную им воительницей, осторожно снял пробку в форме креста, увешанную молельными чётками и печатью чистоты, принюхался к плещущейся внутри жидкости. Не почувствовав ровным счётом никакого запаха, скоморох приподнял маску, чтобы одним залпом вылакать всё её содержимое.       Неожиданно он почувствовал сначала, будто его окатили ведром ледяной воды, однако затем по телу пошла приятная теплота, он больше не чувствовал озноба и скованности, ощущения, словно его что-то душит, словно внутри глубоко-глубоко, в самой душе плещется голод. Он больше не чувствовал себя больным, уставшим, голодным, зараженным…       — Кажется… эта штука… мне полегчало! — радости Ходенса не было предела, — эта штука лечит от вампиризма.       — Постойте… откуда она у него? Почему она может лечить людей? Из чего она сделана? И если она у него есть, — чем больше вопросов задавала монахиня, тем более жутко ей становилось от медленно приходящего осознания того безликого ужаса, с которым они столкнулись. — П-постойте… он неужели… он не желал никого спасти… имея возможность…       — Я что… слизал его кровь?! — в ужасе пискнул шут и, заметив кивки товарищей, быстро снял маску, чтобы не захлебнуться рвотной массой, — о, боже милосердный, какой же я конченный!       — Тут ещё одна скляночка есть, она для тебя, — Болдин протянул вторую бутыль Фонтомее. — Потом будем над этим думать. В любом случае он мёртв. И ответы на эти вопросы мы вряд ли получим, от него уж точно… Трясущимися руками монахиня едва смогла выпить жидкость из склянки, и ей стало заметно легче.       — Ну что, идём в комнату? — поинтересовался Ходенс, — я бы так-то вернулся домой, ну его к чёрту всё. Пусть горит… ой, ну поняли, да?       — Ага. Уже как-то так сходила, когда комната осталась. Я против — давайте идти дальше! — решительно заявила воительница.       — А если мы тут передохнем? Смотри, наша монашка-с-замашками сейчас психанёт…       — Эй! Это ещё что такое?! — возмутилась Фонтомея.       — Ну, тогда почему твой дневник называется «непристойным»?.. — ухмыльнулся скоморох.       — Откуда ты знаешь?! — в возмущении негодовала сестра битвы.       — Ты его сама зачитывала нам некоторые страницы в ходе очередной попойки, забыла что ли?       — О да-а-а-а… это было весело, — теперь в довольной ухмылке растянулась и Сигвайер, — какие там были подробности…       — Я вас ненавижу!       — Всё это до безумия весело, но отрицать тот факт, что возвращение с пустыми руками для нас крайне неприемлемо играет существенную роль. — Заметил Болдин. — К тому же, если Ходенс верно всё разведал там, исследуем путь до логова и пойдём домой с сумками с трофеями.       — Только в эту комнату зайдём, а то так-то вроде в неё шли, верно?..       — Мне кажется, или идея зайти в эту комнату была… хм, не лучшей? — нервно усмехнулся, глядя на взгляд восьми глаз — двух человечески, полных безумия и шести поросячьих. Одни принадлежали свинорылу-мяснику, другие барабанщику, а третьи маленькой гадкой злобной свинье-калеке.       Вопли безумца оказали пагубное воздействие на психику Фонтомеи — не выдержав гнёта обстановки и пережитой ситуации, на неё накатила волна паники и истерики, вместо того чтобы вознести молитвы Свету и излечить раны товарищей, буквально балансирующих на грани жизни и смерти, она принялась горько рыдать, упав на колени, закрывая лицо руками.       — АКЛОРА!!! Проклятые твари! — раскручивая над собой глефу, впавшая в озарение под грохот барабанов сосредоточенности Сигвайер бросилась вперёд и снесла башку безумцу, разрубила барабанщика пополам и отрубила руку свинорылу с цепом. Одним мощнейшим ударом. Впечатлённая её примером, монахиня собралась с духом и буквально выхватила товарищей из когтистой хватки старухи с косой. — Не смейте нас трогать после того, что мы пережили!       Вопящий в агонии мясник занёс свой тесак для удара по ослабевшей после мощной атаки воительнице, когда вспышка света ослепила его, заставила остановиться. Этого хватило, чтобы удар огромного меча расколол его голову на части под хруст ломающейся шеи.       — Кровища в грязище… — Хмыкнул Болдин, взваливая своё оружие на плечо. — Предлагаю привал…       Обессиленные товарищи повалились прямо на холодные плиты. Не с первого раза удалось развести костёр, не с первого раза у Фонтомеи получилось прочесть молитву "Святилище", не с первого раза накладывались швы под неумелые бинты и не с первого раз мелодия лютни перестала фальшивить.       Любопытство и одержимость — вот путеводные огни на проклятом пути к гибели.       Фонтомея ещё долго плакала, но вскоре с огромным трудом уснула на плече обмякшего Ходенса. Впрочем, Сигвайер захрапела почти моментально, выпившая больше других - благо целебные травы были под рукой, воительница учинила знатную попойку. Даже Болдин не отказался промочить горло, лишь монахиня при любой попытке её напоить начинала горько плакать и отмахиваться руками...       — Эй…       — М?       — Может быть, ты прекратишь?       — М-м-м?..       — Может быть, ты прекратишь идти по грязи с бараньей ногой во рту, а?!       — М-м-м! Попробуйте баранью ножку! Она очень вкусная!       Фонтомея, сломленная, уставшая и изрядно напуганная не разделяла оптимизма хрустящей и чавкающей на всю округу Сигвайер. Ходенс повёл себя достаточно раздраженно вовсе не от того, что он пару минут назад сам умял хороший кусочек мяса, предложенный ему боевой подругой, а что скорее ему приходилось вести за собой трясущуюся точно лист на ветру монахиню. Привал уже был далеко позади как и достаточно умело затушенное, брошенное кострище.       Болдин молча сопел, разгребая завал голыми руками — идея поесть прямо на ходу его не шибко радовала, но от чего-то чрезмерно задорная воительница изрядно поднимала настроение. Кроме того, они взяли только две лопаты, которые ранее пустили в ход, чтобы расчистить себе путь в противоположном крыле. Хорошо что Сигвайер захватила с собой целую сумку провизии, а иначе пока он перебирал второй по счёту завал, они бы мало того что умерли с голода, так ещё бы и потерялись в темноте — факела тоже оказались очень кстати.       На их счастье, ни засад, ни охраняющих свои грязные домишки свинорылов, ни кровососов они не повстречали и прокаженный буквально руками рыл им путь домой. Когда они закончили, обессиленная, уставшая, но отчасти счастливая группа выдвинулась обратно в город. Они заслужили долгожданный отдых после всего пережитого за эту проклятую вылазку…