Прерафаэлиты

«Был вымыт пол. Стояла полумгла. Плющ обнимал постель, где я лежала. Боярышником убрана была и розмарином траурная зала. И он пришел. Он думал, я спала. И слышать не могла, но я внимала» Кристина Джорджина Россетти (сестра Данте Габриэля Россетти) За дверью, ведущей в спальню, шел тихий разговор: мягко ворковала нянюшка, нежно что-то пела жена, и только Митенька взрывался недовольным хныканьем. У сына лезли зубы, и всему дому было беспокойно. Даже Анечка-младшая старалась уйти куда-нибудь к подругам или с подругами, чтобы не раздражаться на это постоянное страдание маленького человечка, которому ты все равно не можешь ничем помочь. Из-за этих зубов был даже отложен летний выезд на дачу, хотя мебель была уже в чехлах, и вещи практически уложены или убраны «до осени», потому что в городских удобствах легче переносить все подобные тяготы, да и доктор Мягковский — первый советчик жены при разных детских недомоганиях — был рядом, и мог зайти в любой момент, чтобы посмотреть в горлышко, пощупать пульс — нет ли температурки, и даже может, наконец-то, увидеть, что те долгожданные и многострадальные зубы показали свои белые клювики и, значит, конец капризам, хныканью, температуре и прочим «детским радостям жизни». Яков Платонович открыл окно, и воздух в комнате наполнился запахами сирени, которая буйно цвела на бульваре. В голову сама собой прокралась мысль: «А не пойти ли и мне куда-нибудь прогуляться?» Он, конечно, считался замечательным отцом и, действительно, был безмерно горд и счастлив, когда у них с женой родился сын и наследник, но, на самом деле, пока, например, дочь была маленькая, в детскую даже заходил редко. Зато ее первые самостоятельные шаги в его кабинет так и оставили ее там навсегда. Больше они уже не расставались: у нее в кабинете было свое креслице, свой столик, а с отцом они вели нескончаемые им самим интересные беседы, и вообще держались друг за друга, как товарищи. Дело доходило до того, что Яков Платонович даже покрывал иные ее шалости под прекрасным, ими самими придуманным предлогом, - «чтобы маменьку по пустякам не волновать». Вот и сейчас, подумав о дочери, которая гуляла на бульваре с подругами, ему захотелось пойти посмотреть, что же они там делают и, может, даже поучаствовать в их молодой веселости: угостить всех мороженным или сводить покататься на карусели, которую как раз недавно установили на бульваре. И, хотя ученицы 3 класса уже считались почти барышнями, и им, по мнению их маменек, уже не по возрасту было, тихо повизгивая от удовольствия, крутиться на детских лошадках по кругу, но папа Анечки Штольман был «та-а-кой представительный господин» (исполняется так: глаза заводятся вверх, а рот складывается сердечком), что этой представительностью покрывались все их совместные детские ребячества и маленькие хулиганства. Одним словом, Яков Платонович собрался тоже пройтись по бульвару и уже двинулся было к другой двери, которая вела в прихожую, но здесь раздался дверной звонок, прошелестели легкие шаги горничной Кати, и тут же ее острый носик заглянул в дверь: — Яков Платонович, к вам посетитель. Можно зайти? — Пусть проходит. Дверь широко открылась, и в кабинет вошел господин, невысокий, с усиками, дорого и, явно, с парижским шиком одетый, в руках он держал небольшой черный кожаный саквояж. — Месье Штольман, позвольте представиться, чиновник Министерства внутренних дел Французской республики Марсель Прелье. Яков Платонович протянул руку к свободному креслу, предлагая гостю присесть, сам сел в кресло напротив, поставил на столик между ними сигарный ящик. — Угощайтесь, прошу вас. Слушаю вас внимательно. Месье Прелье со знанием дела и с видимым удовольствием выбрал сигару, откусил ее кончик специальными ножницами и закурил. — Прекрасно… Ну, так вот, какое у нас к вам дело, — спохватился он и открыл свой саквояж. Из саквояжа начал доставать прекрасно выполненные и раскрашенные дагерротипы, по одному раскладывая их на столике, как пасьянс. На фотографиях были изображения спящих девушек. На одну фотографию — одна девушка. Практически все тело каждой покрывали уложенные в художественном беспорядке яркие живые цветы. Девушки были одеты в красивые ночные одежды или в необыкновенные, чаще всего, старинные платья. Позы спящих был естественны и непринужденны. Интерьеры, в которых происходили съемки, тоже были необычны и экстравагантны: то это был готический зал в замке, то берег реки, то цветочная поляна в лесу. Одна молодая женщина лежала на каменных ступенях, засыпанных цветами. Самой необычной была работа, в которой лицо девушки глядело из воды, как сквозь призму, а вокруг тела струились ее длинные волосы, мимо проплывали белые лилии, синие незабудки, красные и розовые, крупные и мелкие цветы. Дагерротипы были как-то по-особому, художественно красивы, словно картины. Лица спящих тоже были необыкновенно торжественно красивы, но в то же время статичное, застывшее выражение и закрытые глаза создавали жуткое впечатление. Яков Платонович вгляделся… — Постойте… Они же мертвы! Месье Прелье утвердительно кивнул. — Эти фотографии наводнили Париж. Их тайно продают и перепродают во многих злачных местах города. Стоят они в десятки раз дороже, чем обыкновенные. Мы сейчас примерно вычислили, кто технически может тиражировать дагерротипы, но вот, так сказать, производителя этого художества, фотографа мы найти не можем. И, боимся, не сможем без вашей помощи. Яков Платонович удивленно поднял брови: — А причем здесь я? Или мы? Кто эти «мы», тогда? — Вы — это русская полиция. На непроизвольное движение месье Прелье поднял руку, призывая к терпению: — Подождите, сейчас объясню. Посмотрите еще раз внимательно эти дагерротипы. Яков Платонович, преодолевая невольное отвращение, стал сортировать изображения. На всех четко и ясно, с чрезвычайно профессиональным подходом к цвету и его сочетанию была наложена цветовая гамма, создавая необыкновенно красивое художественное произведение. Антураж каждой фотографии был запоминающимся и в то же время ни в одной не повторялся, хотя общее настроение, которое создавалось снимками, во всех было едино: романтически-трагическое одиночество. Фигуры были практически по самую шею закрыты ковром из цветов… Всего фотографий было девять. На пяти были изображены блондинки, одна имела черные волосы, у трех на фотографиях волосы были подкрашены в рыжеватых шатенок. Яков Платонович внимательно пригляделся к лицам… Лица, как будто вышедшие из-под кисти Боттичелли… И все же, если присмотреться, национальная принадлежность проступала и сквозь романтический флер. Брюнетка с волнистым ковром волос на стертых от времени каменных ступенях старинной лестницы имела чуть заметное семитское происхождение… Да-да этот тонкий нос с характерной горбинкой. … Яков Платонович отложил фотографию в сторону. Шатенки были явными парижанками. Почему? Он не мог себе четко объяснить. Что-то в их мертвых лицах осталось от лукавой живости и в то же время изысканности истинных жительниц Парижа. Эти четыре фотографии был сложены отдельной стопочкой. Блондинки… Одна девушка неуловимо напоминала Гретхен из Фауста: тоненькая нежная, мечтательная. Ротик сердечком… А вот на остальных были сфотографированы славянки. Да-да, характерные скулы, крупный рот. Яков Платонович указал на эти дагерротипы: — Эти — из Российской империи? Француз утвердительно кивнул. — Как давно появились эти фотографии? — Около года. Мы поначалу совсем не придали им значения, пока однажды не увидели полного сходства между неопознанным трупом, который нашли на берегу Сены, и фотографией, которую случайно обнаружили в кармане карточного шулера. Стали раскручивать это дело, собирать фотографии, и только тогда заметили, что фотографируются только мертвые тела… — Вы знаете очередность поступления в продажу этих, — Яков Платонович на минутку замялся, — работ? Глаза месье Прелье весело блеснули, и он радостно потер руки. - Вопрос прямо в точку!.. Да, эти три были последними… Мы пришли к выводу, что преступник или преступники заманивают под каким-то благовидным предлогом молодых женщин, убивают их каким-то… щадящим, так сказать, способом, потом труп вывозят в место, которое подобрали для очередного снимка и фотографируют… — Только фотографируют? — Да, только фотографируют. Никакой сексуальной подоплеки. НИКАКОЙ. Из тех пяти жертв, что мы нашли, четверо оказались вообще нетронутыми в сексуальном плане. — А что вы можете сказать про остальных с фото? — Остальных трупов мы не обнаружили. Думаем, что их или похоронили, или уничтожили…- он на секунду замолчал. — Так вот, так как преступники начали привозить для своих целей девушек из России, нам и необходимо в Париже ваше содействие. Яков Платонович даже махнул рукой. — Что вы, голубчик мой, я уже отошел от дел. Примерный отец семейства, у меня сын недавно родился, какой Париж, в самом деле! — Вас рекомендовал нам как специалиста высочайшего класса московский обер-полицмейстер генерал майор Трепов. Вы учились с ним в Пажеском корпусе и даже одного года выпуска. Но далее их разговор продолжаться не смог, так как с улицы послышалось громкий стук подков, конское ржание и воинские команды. Через минуту без доклада, отстранив испуганно оторопевшую горничную, в кабинет зашел, звеня орденами и шпорами, сам московский обер-полицмейстер. Поверх всех орденов на самом видном месте груди блестел белый мальтийский крестик выпускника Пажеского корпуса. Яков Платонович понимающе улыбнулся и устало подумал: «Хитрый лис, знает, чем взять». А гость прямо с порога загудел басом: — Яков, старый товарищ, спасай честь России! По принятой у выпускников Пажеского корпуса традиции обращаться друг к другу на «ты», Яков Платонович ответил: — Дмитрий, я, конечно, за честь матушки России и жизнь готов отдать, но, пардон, не вижу связи между этим высоким предметом и грязными дагерротипами, которыми торгуют в кафе-шантанах. Трепов оглянулся на француза, который в ответ развел руками. — Так этот месье тебе ничего не сказал? Что по их сведениям всю преступную группу возглавляет кто-то из высокопоставленных лиц, возможно даже приближенных к монаршей фамилии? — Дмитрий, я уже давно в отставке и, подумай сам, где я, и где члены монаршей фамилии. — Ну, старый товарищ, мы, пажи, лучше всех знаем, что члены монаршей фамилии не небожители, а такие же обычные люди… И продолжил после обоюдного молчания. -Вот, что я тебе скажу. Бывших пажей не бывает. Где твое пажеское кольцо? Мое вот, — показал он на мизинец, на котором блестело золотое кольцо со стальным ободом. — Завет нашего корпуса «Долг товарищества преклоняется перед долгом службы», помнишь? Не хочешь для службы — помоги мне как товарищу. И протянул руку для пожатия. Яков Платонович протянул свою и пожал в ответ. — Делать нечего. Против такого аргумента — у меня нет доводов. Согласен. — Ну, вот и прекрасно! Только на службе мы тебя восстановим, чтобы уж все честь по чести было. И права, и все прочее. И помощников, я Зубатову скажу, чтобы выделил тебе посмышлёнее и с хорошим французским языком. — Ну и когда мне отбывать? — На самом деле вчера. Но, я слышал, у тебя пополнение в семье, маленький ребенок, поэтому подумай, как быть с женой: оставишь ли ты ее здесь в Москве (тогда при всякой просьбе с ее стороны — моя дверь открыта для нее без доклада) или отправишь семью к теще и тестю… Только решай поскорее — время не ждет. - Спасибо за предложение помощи. Надеюсь, что не придется обращаться. Думаю, что в течение недели управлюсь с делами, и смогу выехать. — Ну, вот и отлично! Перед отъездом попрошу зайти к начальнику охранного отделения Сергею Зубатову, взять себе двух помощников. И все донесения слать мне напрямую, курьерской службой… Честно тебе скажу, очень меня волнует сие дело (ты же знаешь, кто у нас градоначальник). Плохо оно пахнет… Да, вот еще. Возможно, тебе понадобятся связи в определенных кругах. Здесь я написал имя человека и адрес. Это человек мой, личный. Он тебя со всеми нужными людьми или познакомит, или даст рекомендации. В его салоне все бывают: от Дягилева, будь он неладен со своими «Русскими сезонами», до министров или дам полусвета. Только, пожалуйста, будь осторожнее. На этом, позволь, откланяться! Передавай привет супруге, жаль, что с ней не познакомился, говорят, что редкая красавица она у тебя. Но служба зовет. Честь имею, господа! На этом московский обер-полицмейстер щелкнул каблуками и, звеня шпорами, удалился так же стремительно, как и появился. Через секунду на улице раздалось «на караул», звон вынимаемых из ножен шашек, перестук копыт конного разъезда и… еще через минуту все это стихло вдали. Француз исчез совсем незаметно, без слов откланявшись. А, что говорить, если все произошло, как умеют делать дела только эти русские: сначала отказ, потом появление большого начальника, две-три только им понятные фразы, и вот уже согласие получено. Не пришлось вести речь ни о деньгах, ни о наградах, хотя он был уполномочен выдать самые щедрые заверения и посулы, чтобы уговорить этого русского взяться за сложное дело. Яков Платонович снова взглянул на фотографии и протянул было руку, чтобы убрать их в стол, как, тихо шелестя платьем, в кабинет зашла жена. Внимательно посмотрела на разложенные дагерротипы. — Яков, а ведь они мертвые! Он, в который раз, удивился этой ее способности чувствовать какие-то неподвластные обычным людям, и ему, в частности, проявления жизни и смерти. А жена продолжала: — И какое удивительно художественное исполнение. Красота, как на картинах прерафаэлитов. Вот эта, посмотри, четкая перекличка с «Офелией» Милна. Как там Сергей Дягилев написал: «Смерть, похожая на сон, и сон, напоминающий смерть»… Мы с тобой в прошлом году ездили в галерею Тейт на выставку, помнишь? — Ну да, вспоминаю, после статей в журнале «Мир искусства» и дягилевских восторгов — все общество, как с ума посходило от этих художников. Только и разговоров было. А потом дружными рядами, кто мог себе это позволить, помчались по английским просторам смотреть эти картины. Ты меня тоже протащила по Лондону, Бирмингему и Ливерпулю. — Яков, «моляю» (она употребила это слово исковеркав, как говорила дочь, когда была совсем маленькая: «няня, моляю, дай мне яблоко»), не прибедняйся, тебе понравилось, и ты был совсем не против. — Попробовал бы я быть против… — но не успел договорить, т.к. она прямо сшибла его с ног новым вопросом: — Итак, и когда мы едем? — Аня, теперь уже я «моляю» — куда едем? — В Париж на расследование этих убийств. — Парижские клошары все глаза себе выплакали, дожидаясь Анну Викторовну! Ну, каких еще расследований, и каких еще убийств не хватает тебе, матери двоих детей? Жена повернула к нему лицо и упрямо сузила глаза. Голос ее зазвучал с едким сарказмом: — Как я понимаю из твоих слов, ты собрался ехать один. — По совести говоря, я вовсе не собирался даже один ехать… Я даже отказался. Но меня вынудили… — И тебя это совсем не радует. Она, как всегда, разобралась в его чувствах, скорее и лучше, чем он сам. А ведь он, действительно, был рад. Рад снова окунуться в хорошо знакомую атмосферу расследования, рад поразгадывать эту новую загадку, рад, что его позвали и что без его помощи не могут обойтись. Рад. — Нет, очень радует. — Слава Богу, что признался сам себе. Ну, тогда признайся себе и в том, что без моей помощи тебе не обойтись. Здесь надо было действовать тонко, чтобы не задеть ее самолюбие отказом, и все же настоять на своем. — Анечка, — начал он, — мне твоя помощь всегда была просто очень необходима… — Яков, не ври, не изворачивайся и не придумывай отговорок, чтобы меня не брать. Я еду с тобой. Он прямо взмолился: — Но у меня официальная миссия. При ее обсуждении было велено, чтобы ты оставалась в России. Меня даже спрашивали, отправлю ли я тебя вместе с детьми в Затонск или вы останетесь в Москве. Жена на секунду задумалась. Это был непробиваемый аргумент. Главный аргумент. Железный аргумент. Но она упрямо тряхнула головой. — Тогда я поеду неофициально. На воды. Для лечения. В Баден-Баден. Лечить расстроенное после родов здоровье. Это случается со многими. Яков, - голос зазвучал мольбою, - я не буду тебе мешать. Я буду беспрекословно тебя слушаться. Обещаю. Нет, даже клянусь! — Аня, но о какой беспрекословности идет речь, если ты уже идешь наперекор не только моему желанию, но и высочайшей воле, — приплел он «высочайшую волю» для пущей важности. — Ни о какой высочайшей воле не упоминалось, а вот то, что я — красавица, говорили, — гнула свою линию жена, но тут же сообразив, что своими словами выдает свое не совсем приглядное поведение: подслушивание под дверью, быстро добавила, — трудно было не услышать: у Трепова голос, как иерихонская труба. Митеньку разбудил, няня ребенка в детскую унесла, чтобы там заснул. — Аня, у тебя маленький ребенок, ты что его бросишь? — выдал он последний довод. Но у жены уже готов был план действий, который она и выдала ему со скоростью курьерского поезда: — Я немедленно собираю детей и няню и отвожу их в Затонск к маме и папе. Там гостит тетя Липа — все будут очень рады. Ты за это время выправляешь мне отдельный от себя заграничный паспорт для поездки для лечения на водах. — Ну, что ты будешь делать с этой женщиной! Анна сделала невинное лицо, поняв, что настояла на своем. — Любить, холить и лелеять. — Ну, иди ко мне, буду тебя любить, холить и лелеять. Он притянул ее к себе и начал вынимать шпильки. Волосы, почувствовав свободу, рассыпались густыми волнами. Лукавство проступило в ее голосе: — Яков Платонович, от кого среди бела дня я слышу такие речи, от отца двоих детей и даже, прошу обратить особое внимание, почти спасителя отечества… — Ты клятвенно обещала беспрекословно меня слушаться. — Слушаюсь. Беспри… За дверью, выходящей в прихожую, зазвенел голосок вернувшейся с прогулки дочери, но няня, быстренько увела ту вглубь квартиры, чтобы ребенок не помешал ее любимой хозяйке устанавливать мир в семье сообразно ее, хозяйкиного, представления о всеобщем семейном счастье и благоденствии. Через два дня после этого разговора на железнодорожном вокзале небольшого провинциального городка поспешно выгружалась из вагона молодая дама Анна Викторовна Штольман с двумя детьми и няней. Их ждали две коляски. В одной сидел пожилой господин, и в нее прямо от ступенек вагона с криком «папочка!» бросилась молодая дама. Господин молодцевато выскочил из экипажа, подхватил ее и прижал к себе. — Папочка, как хорошо, что вы встречаете нас! И как хорошо, что один! — Да уж, мне стоило больших трудов оставить твою мать и тетю дома. Сработало только то, что ни одна из них не хотела уступать другой чести поехать тебя встречать. Пока они разбиралась, у кого доводы убедительнее, я ускользнул. Как чувствовал после твоей, мягко говоря, неуравновешенной телеграммы, что что-то случилось такое, что потребует нашего с тобой отдельного разговора. Анна, не выпуская рукава отца, как спасительного круга, обернулась к грузчикам: — Грузите все вещи на вторую пролетку. Нянюшка, ты с Митенькой и Аней садитесь туда. — Я поеду с вами, правда, дедушка? Анна в суматохе не заметила, что дочь, точь в точь как она, держит отца за другой рукав. Нахмурилась, но не устраивать же скандал прямо на вокзале. — Хорошо. Хотя разговор у нас не для твоих ушей. Но отец уже, счастливо улыбаясь, гладил маленькие ручки, которые обхватили рукав его летнего пальто. — Садись рядом, дорогая. А ты, маленькая, с другой стороны. — А что, мама с тетей воюют? — Нет, Маша с Липой живут очень дружно, чему я очень рад. Но неделю назад завернул к нам по дороге в Петербург из заграницы твой дядя, и вот тут-то начались настоящие баталии. В доме находиться совершенно невозможно: сплошные пикировки и насмешки. Но Анна перебила его жалобы счастливым возгласом: — Так дядя сейчас в Затонске? Ура-ура-ура! Его-то мне и не хватало. Вот кто будет моим компаньоном! Вот удача! — Так, остановись, голубчик, — обратился отец к вознице, — пусть вторая коляска едет дальше, а мы постоим пока, поговорим. Анна обернулась к коляске с няней и сыном: — Нянюшка, у нас в экипаже что-то с рессорами, сейчас посмотрят. А вы поезжайте вперед, разгружайте вещи, устраивайте Митеньку. Ему обедать скоро. Няня, золотая женщина, все поняла с полувзгляда и согласно кивнула. — Не волнуйтесь, барыня, все сделаем в лучшем виде. И вас скоро ждем… Анна повернулась к отцу. Набрала полную грудь воздуха, словно прыгая в реку с высокого обрыва: — Папочка, мне надо во Францию, в Париж. Яков получил очень важное задание, но он без моей помощи не справится… Но ее хорошо продуманная и подготовленная речь была перебита совсем некстати: — От самого московского обер-полицмейстера Трепова. А меня они брать отказываются, — дочь выдала всю информацию сразу. — От кого ты про Трепова знаешь? — голос Анны сразу зазвучал строго. — Да я своими собственными глазами видела, как он приезжал к нашему дому. Все зеваки с бульвара собрались поглазеть: всадники в мундирах, каски с плюмажами, сабли наголо… Мы с девочками тоже смотрели. А в толпе шептались, что Трепов приехал на квартиру Штольманов… Но почему ты меня не берешь с собой?! Это несправедливо! Я уже большая, я тоже могу помочь папе! Анна перегнулась через отца, чтобы заглянуть дочери в лицо: — Детка моя! Это очень опасно. Очень, — она выделила это слово. — А ты, действительно, уже большая, и с этого лета дедушка будет учить тебя фехтованию. Правда, папочка, она уже доросла до уроков? Дочь прямо взвизгнула — фехтование было ее заветной мечтой: — Дедушка, правда?!! Ты меня научишь? — Конечно, дорогая! — он перевел взгляд с внучки на свою дочь, в который раз удивляясь ее женской и материнской чуткости и душевной тонкости, умению жить в мире и любви с окружающими, хотя они все делают то, что считает нужным именно она. — А что по этому поводу думает твой муж? Анна откинулась на спинку сиденья. Сделала безразличное лицо. — Он уезжает первым. Я здесь устрою детей и поеду за ним. Через Баден-Баден. Лечить нервы… — Аня, какие нервы?.. Похоже, нам всем надо будет отправляться следом за тобой… — А вам-то всем зачем? — Нам-то уж,- в тон ей подхватил отец, - действительно, лечить нервы! Из-за твоего лечения. — Папочка, мне не до шуток. Яков отказывался от этого предложения, но его практически заставил Трепов, надавив на принципы выпускников Пажеского корпуса. — Батюшки, ты что при этом разговоре, присутствовала? — Практически… — Легкий румянец покрыл ее щеки. — За дверью… — призналась она. Аня-маленькая скосила на нее глаза. Она даже представить не могла мать, как пишут в книгах, прильнувшей к замочной скважине. — Нет-нет, не специально, но у Трепова такой голос, что на улице было, наверное, слышно. — Хорошо, только я так и не понял, Яков согласился на эту авантюру с Баден-Баденом? — Согласился. — Но упирался? — гнул свою линию отец. — Еще как!! — И как же тебе удалось… Он не закончил фразы, так как Анна со значительной победной улыбкой перебила его: — С большим трудом! — Бедный Яков Платонович! А какие у нас были на него надежды… — Какие надежды, папа? — Да не слушай старика, это я так, бурчу… — И, уже обращаясь, к вознице, — трогай, милейший, а то мы к обеду опоздаем. После обеда, когда Темочка был устроен, накормлен и спал в своей кроватке, мама с тетей ушли любоваться «маленьким ангелом», а дедушка с внучкой отправились готовиться к «вечерней зорьке»: копать червяков для вечернего ужения в пруду, Анна нашла дядю в библиотеке за рюмкой портвейна, с сигарой и томиком сонетов. — Дядюшка, как же я рада, что тоже оказался здесь. — Да уж, только любопытство, которое вызвала твоя телеграмма, задержало меня здесь еще на несколько дней. Еле-еле дождался твоего приезда. — Тетя Липа? — Да уж, дражайшая Олимпиада любое общество сделает невыносимым. И как это твой отец ее спокойно переносит? Железный человек. — Я думаю, он даже рад, что маме есть на кого еще распространять свою заботу. — Ну, дорогая племянница, теперь объясни мне, почему ты подставилась сама и подставила свое семейство под поток этой заботы? — Дядюшка, составь мне компанию. Мне надо во Францию. — Началось в деревне утро! Я только что оттуда. И пока еще не тянет обратно. — Ну, дядюшка! Якова отправляют в Париж с секретным заданием по расследованию преступления. Мне необходимо ему помогать. Но неофициально. Поэтому я поеду вроде как на воды в Баден-Баден, а оттуда направлюсь в Париж. — А в чем состоит задание, ты можешь мне раскрыть? — Только под строжайшим секретом! — Могила! — В Париже появилась серия дагерротипов, на которых изображены мертвые молодые женщины. Очень красивые фотографии, оформлением и раскраской сделанные, как картины прерафаэлитов. — Постой, точно! А я все думал, что они мне напоминают! Сезана, Моне… Точно, англичане! Я даже приобрел парочку. — Только парочку? — Стоят они, знаешь, каких денег? Иную картину можно на эти деньги купить. Дядюшка открыл томик сонетов и вытащил из-за форзаца дагерротипы. Один Анна уже видела. Другой был незнакомый. — Так, десятая. Дядя, я должна срочно дать телеграмму Якову, чтобы он нас дождался, и мы передадим ему еще вот этот снимок. — А причем здесь Яков? Я так и не понял цель расследования. — Дядя, посмотри, ты видишь, что они мертвые? — Да? Возможно… Ну и что? — Дядя, молодых девушек убивают, серийно убивают для того, чтобы делать эти изощренно красивые фотографии. И убийца не остановится, потому что его фотографии покупают, как картины. Он видит оценку своего творчества. Пусть страшного, пусть дикого, но творчества. Убийства остановит только арест и тюрьма. — Хорошо. Но это дело парижской полиции. Причем здесь Яков? — Французы разглядели в этом деле «русский след». Последние фото были с русскими, во всяком случае, со славянскими моделями. — Хорошо, русский след, славянские модели… Аня, причем здесь ты? — Помочь Якову. — Он что, тебя попросил?!! — Дядя, ты Якова не знаешь? — Знаю. Поэтому удивлен. — Я сама настояла… Уговорила… Обвела. Очаровала. — Понятно. Завела и настояла. — Ну, примерно так. Так ты поедешь со мной? Я что-то не пойму. — Уже собрался. — Шутишь? — Когда едем? Через час или подождем до завтра? — Дядюшка, ты — золото! — Нет, я бриллиант. Причем чистейшей воды! — Я помчалась, огорошу маму с тетей! А то они, наверное, такие планы стоят. — Пойди, пойди, детка, поломай еще им планы. И, вздохнув, вслед уже выходящей в дверь Анне: — Все мы бриллианты. Только куда вся наша бриллиантовая твердость девается, когда мы встречаемся с твоей обтекающей нас мягкостью!