Прерафаэлиты

Не встречайтесь с первою любовью, Пусть она останется такой - Острым счастьем, или острой болью, Или песней, смолкшей за рекой. Не тянитесь к прошлому, не стоит - Все иным покажется сейчас... Пусть хотя бы самое святое Неизменным остается в нас. Ю.В. Друнина Яков Платонович удобно устроился в кресле мягкого вагона первого класса и блаженно протянул ноги: устал он за эти дни совершенно зверски. Надо было хотя бы немного разобраться с материалами по делу, которые подготовил заграничный розыскной отдел, познакомиться с агентами, которых ему рекомендовали. Инструкции агентам тоже заняли какое-то время: они отправлялись в Париж первыми. Хорошо, что ребята оказались прекрасные: сообразительные, инициативные и, в то же время, интеллигентные, хорошо воспитанные, владеющие не только иностранными языками, но и приемами силовой борьбы. Яков был просто поражен, как высоко поднялся уровень работников сыскной полиции. Но теперь все волнения позади: жена и ее дядюшка отправлены в Баден, гостиницы им заказаны, билеты на пересадочные маршруты тоже.… Ох уж, эта Аннина затея с поездкой! При всех сложностях подготовки к выполнению его собственного задания, как снег на голову свалилась еще забота о достойном путешествии супруги да не одной, а ее дядюшкой… Хотя, с другой стороны, ему только спокойнее: есть надежда, что Петр Иванович, может быть, хоть отчасти удержит Анну, и она не ввяжется, очертя голову, в какое-нибудь расследование, доказательство вины или невиновности, поиски справедливости – одним словом, как она там еще называет свои авантюры. За последние семейные годы этих авантюр было, слава Богу, не так много, и они были не столь опасны, прежде всего для нее самой, как на заре их знакомства. Мимо Якова Платоновича чередой проходили все новые и новые группы пассажиров, но накопившаяся усталость навалилась тяжелым грузом, и глаза сами собой стали закрываться. Вдруг его уже полузаснувшее внимание привлекла пожилая дама. Чем привлекла, он даже понять не мог: какой-то похожестью на кого-то из совсем далекого прошлого. Она прошла мимо, заняла в соседнем купе кресло, стоящее так же, как и у него, по ходу поезда. Видел он ее всего лишь мгновение, практически со спины. Так, что-то смутно похожее в походке, повороте головы. За вуалеткой не видно черты лица. Когда-то темные, а теперь с сильной проседью волосы, зачесанные вверх и убранные под маленькую шляпку. Элегантный до изысканности дорогой наряд из шерсти серо-стального цвета. Дама в сером. Сон как рукой сняло, он рылся по закоулкам собственной памяти, но нужного воспоминания не находил. Поезд тронулся, дама откинулась на подушку кресла и полностью исчезла из поля зрения… Яков Платонович немного почитал газету и, сам не замечая как, уснул. Разбудил голос кондуктора, проносившего мимо поднос с чаем, и перезвон ложечек, бьющихся о край стаканов. - Голубчик, дай-ка мне стаканчик, - произнес мелодичный голос, и Якова Платоновича, как молнией ударило прозрение. Олечка, Олечка Вишневская – вот кто была дама в сером. Объект безумных юношеских мечтаний всех пажей их старшего и младшего отделений. Сколько вздохов, сколько бессонных летних ночей под окнами. Ночей, грозящих гауптвахтой, а то и карцером, если обнаружится, но поэтому еще более молодцевато запоминающихся. Ее отец, Владимир Иванович Вишневский, был доктором пажеского корпуса и выезжал на летние полевые маневры в Красное село вместе с семейством. Ах, какое прелестное, небесное существо была Олечка! Нежное личико, голубые фарфоровые глаза… А голос! Услышанный под ее окнами романс «Не искушай меня…» потом стал тайным позывным гимном ее поклонников. Кто насвистывал этот романс, тот – свой, Олечкин воздыхатель. Вот ведь удивительно: все может поменяться в человеке, а заговорит – голос все тот же! И вспомнится… Летний вечер, Олечка с младшей сестрой играют на полянке за домом в серсо. Они, пажи старшего класса, с замиранием стоят, скрытые кустами отцветающей сирени, и следят, как развиваются ее волосы, повязанные лентой, как перескакивают ножки в лаковых туфельках. Яков одновременно и вместе со всеми, и в то же время слегка в стороне: тяжело складывались отношения в классе, его сильно не задирали (мог и ответить), но и своим не считали. Вдруг, неловкое движение, кольцо летит высоко и опускается на высокий куст, за которым они прячутся. Все в замешательстве: выйти помочь – значит себя обнаружить. И вдруг Олечкин голос: - Яшенька, ну что же вы смотрите, помогите нам достать, пожалуйста! У него ни до ни после, наверное, так сердце не ухало. Хотя, нет, ухнуло, ухнуло, и кровь барабаном застучала в ушах, тогда, той безумной и в то же время самой главной ночью в гостинице, когда Анна вдруг обхватила руками его голову и запустила пальцы в волосы, прижимая к себе… И здесь тоже. У него ноги к земле приросли… А потом как рванулся, половину сиреневого куста обломал, доставая улетевшее кольцо. Его ободранные в кровь руки девочки Вишневские потом смазывали йодом из папенькиной докторской аптечки… А вечером они вдвоем гуляли по аллее. И воздух был пропитан запахами отцветающей сирени и счастьем, от которого кружилась голова и хотелось или бежать куда-то, или летать. С этого момента мир изменился. Кличка «Олечкин жених» крепко пристала, но не имела под собой ни насмешки, ни издевки, а свидетельствовала о большой доле уважения и где-то даже зависти ровесников. Их отношение к нему вдруг поменялось: никто уже не смотрел на него как на чужого, его безоговорочно приняли «за своего» самые отъявленные шалуны. И он тоже стал смотреть на своих соучеников по пажескому корпусу как на своих товарищей, как на друзей. Именно это событие враз примирило его с ранее столь ненавистным корпусом. А каждую увольнительную он бежал к знакомому крыльцу, где его уже ждал чай с ватрушками, а потом небольшая - а то роса выпала, и Олечка простудится – прогулка по дорожке, обсаженной кустами жасмина и сирени. Задушевные разговоры ни о чем, когда говорят не слова, а интонации, взгляды, взмах руки или взгляд. Когда весь мир сужается до двух шагов дорожки, когда хочется то ли петь, то ли прыгать, то ли пройтись колесом… Таким он и запомнил ее: нежное голубоглазое чудо, все овеянное запахами сирени и жасмина. А потом уже осенью, когда начались занятия, кто-то принес известие, что Олечку просватали за человека уже в годах, практически ровесника отца, к Святкам сыграли свадьбу, и последние перед выпуском летние маневры в Красном прошли уже без Олечки. Да и не до нее пажам выпускного класса было: они готовились разъезжаться по своим местам службы, обсуждали довольствие, подъемные, т.е. сугубо мирские вещи, а охи да вздохи под луной и прочие неземные материи они, выпускной класс, практически офицеры, уже оставили своим младшим товарищам. А потом и вовсе дошли слухи, что Олечкин муж попал под следствие, его осудили за растрату, отправили куда-то в Сибирь, а Олечка (вот ужас! декабристка! – шептались дамы), оставив ребенка матери и отцу, отправилась за ним в этот далекий дикий край искать справедливости и добиваться пересмотра уголовного дела. Яков Платонович очень сочувствовал, вспоминая, как родители Олечки даже гулять ее не отпускали вечером под тем предлогом, что она слабенькая, надышится холодного воздуха – заболеет, закашляет. И вот поди ж ты! И жива, и здорова и, кажется, не бедствует… Яков Платонович поднялся со своего места, оправил сюртук и пошел в соседний ряд кресел. Дама сидела уже без шляпки, глаза все те же… Взгляд остановился на его лице, медленно узнавая… - Боже мой, Яшенька! Яшенька Штольман… Он взял протянутую ему руку и склонил голову. Другая рука нежно, едва-едва прикоснулась к волосам. - Ольга Владимировна, как я рад встретить вас. Она выдохнула: - Я тоже. Как же я рада! Они немного помолчали, приводя в порядок смятенные чувства. Яков пришел в себя первым: - Куда путь держите? - В Варшаву. А вы ? - В Европу. В Париж. - По личному интересу или по служебной надобности? - Служба. - Женаты? - Женат. Яков улыбнулся, а у Оленьки глаза потеплели. - Детки есть? - Да, дочка уже немаленькая - двенадцать лет, и сын недавно родился. - И жена красавица… - в тон ему продолжила Ольга Владимировна. И рассмеялась. Яков утвердительно кивнул, не в силах скрыть ни своей радости, ни удивлявшего его самого любования этой практически уже старой женщиной, которая сохранила столько женской и человеческой привлекательности, какой-то внутренней молодости всех своих чувств и душевных проявлений. - После нашей последней встречи вы вышли замуж, я слышал, что не очень удачно… Еще более заливистый смех был ему ответом. - Ох пажи, все-то они знают и обо всем судят. - Но в Сибирь к мужу поехали же? – решился расспросить он. - Не всякая женщина на такое решится. - Ну почему же, не всякая. Для меня даже внутреннего выбора не было: ехать-не ехать. Жена должна быть там, где ее муж. «И станут они одно целое». Нельзя руку или ногу оставить в одном месте, а другие части тела отправить в другое… - Вы любили мужа? – задал он вопрос, который он хотел ей задать еще тогда, юношей-выпускником. Она не спеша ответила: - Как вам сказать… Я даже об этом не задумывалась. Мой муж звал меня, нуждался во мне – только это было движущей силой моего поступка. Поехала, добралась с трудом, муж в тюрьме несчастный, больной. Мне о себе и некогда было думать. Все для него: врача, лекарства, хлопоты, чтобы положили в больницу, чтобы разрешили за ним ухаживать, чтобы кормили получше, гулять разрешили. Потом переписка с разными ведомствами по пересмотру дела. Времени в сутках не хватало! А как тяжело дался пересмотр. Ведь у нас как: что суд решил, то уж навек, как припечатал. Никому дела нет, что без вины. То, что я, оказывается, люблю его, открылось мне, когда он умер. Вернее, заболел, и мне сказали, что это все, дело идет о смерти… Вот тут я поняла, что не хочу, не могу отдать его могиле. И я стала бороться! Так же истово я боролась вначале за его доброе имя, потом за его жизнь. - Как же вы, женщина, могли бороться за доброе имя мужа. Эти понятия обычно связаны с деловой репутацией. - Конечно с деловой! Яшенька,… я ведь так и не знаю вашего отчества… - Платонович… - Платонович. Яков Платонович… Папа вас очень выделял. Все беспокоился. «Мальчик один у меня – Яша Штольман – нежный, некрепкий. Смотрит все своими большущими глазами да мечтает о чем-то своем. Боюсь, эти сорванцы забьют его. Предлагал ему недавно: «Давай, я положу тебя в изолятор?». Он только головой мотает: «Не надо, доктор», - а у самого синяки по всему телу. Спрашиваю: «За что бьют?». Он насупился: «За то, что не поддаюсь» … А смотрите, какой господин ладный выровнялся! Умный. Красивый. Сильный. И не поверишь. Яков Платонович обратил внимание, что все еще держит ее руку в своей ладони. Поднес еще раз к губам и поцеловал. Потом улыбнулся. - Вы тоже, нынешняя, мало похожи на ту нежную, бледную до прозрачности девочку, у которой от летнего ветерка начинался насморк. - Вы знаете, наверное, климат невский был мне не на пользу. Вот, кажется, уехала в далекую Сибирь, на морозы, а здоровье стало крепче. И жизнь меня многому научила и закалила. Оказалось, я не такая уж и нежная, а скорее боевая и стойкая. - Вы говорите о жизненных невзгодах? - Да. Мне пришлось самой добиваться пересмотра дела. Вернее, конечно, формально не самой. К сожалению, современное общество женщину саму по себе в расчет не принимает… - Да, вы прямо суфражистка! - Станешь суфражисткой, когда столкнешься с тем, что женщина, особенно замужняя, может совершать поступки, только прикрываясь спиной мужа, отца или кого другого, но только мужчины! Пришлось и мне нанимать адвоката, все дела вести через него. Но весь клубок финансовых махинаций раскрутила именно я, добралась до самых тайных нитей, нашла доказательства невиновности мужа, пересмотра дела, восстановления его в правах и восстановление его доброго имени. А против каких отнюдь немаленьких людей попробовала я поднять свой голос! Какие махинации раскрутить и вывести на чистую воду. - Расскажите, Ольга Владимировна, я прямо совсем с другой стороны узнаю вас. Его попутчица как-то вся внутренне собралась, ее прежде расслабленная поза изменилась: спина выпрямилась, пальцы сцепились друг с другом. Взгляд перестал быть ласковым и мягким: в нем появился стальной блеск. - Хорошо. Только начну издалека. Еще в 1857 году было создано акционерное общество с громким названием Главное общество российских железных дорог. Общество с международным капиталом, акционером которого числились и российские банки, и банкиры Парижа и Лондона. Но удивительное дело, гарантом прибылей акционеров и немаленьких прибылей в пять процентов, получаемым акционерами на вложенный ими капитал, стало, как ни странно, правительство Российской империи. Далее еще удивительнее: денег на строительство, тех самых, под какие образовалось общество, почему-то не оказалось, но обещанные пять процентов существовали реально, и под их обеспечение Обществом были выпущены облигации, которые, в свою очередь, продавались с колоссальным дисконтом в 30% от цены. Но и это только предыстория. Планы по постройке железных дорог у Акционерного Общества были грандиозные, но выполнилась из них только крошечная часть, когда Общество, набрав к тому времени еще и в долг у бюджета, предложило выкупить у казны самую прибыльную на тот момент железную дорогу - Николаевскую. Но заплатить за нее не деньгами (их у Общества, как я сказала, не было), а все теми же облигациями, отдав теперь их в залог. То есть государственную собственность предлагали выкупить за государственные же деньги. - И что, преступную корыстность этой схемы никто не увидел? - Да нет, как раз увидели. Против этой схемы были подготовлены соответствующие заключения Министерства финансов, тем более что у него было альтернативное предложение от группы российских промышленников, которые обещали заплатить за выкуп дороги реальными деньгами…Но государем-батюшкой Александром Вторым был принят все-таки первый вариант, а все, кто готовил по нему негативное заключение, попали под суд, потому что только таким образом можно было признать их финансовые выкладки ничтожными и недействительными. Под этот каток государственной машины попал и мой муж. Со временем вся нечистоплотность аферы выплыла наружу, но добиться оправдания для осужденных по этому делу оказалось совсем непросто, дело предпочитали замалчивать. - Даже не верится, что вы смогли разобраться и доказать такое. - Да, и мне не верилось, когда начинала. Но не боги горшки обжигают! И так я поднаторела, пока разбиралась в этих хитросплетениях акционерных обществ, акций, облигаций, залогов, подрядов, откупов, что стала большим, можно даже без ложной скромности сказать, известным специалистом. Конечно, официально даже сейчас я - никто, ни вопросы задать, ни бумаги запросить. Эти действия выполняет сын. Муж так и не смог оправиться от позора суда, который его сломал. Но про то я говорить до сих пор не могу: слезы душат. Но вырос сын. Умный, сметливый и очень хороший финансист. Яков Платонович не верил своим ушам. Женщина, а чтобы разбиралась в финансовых махинациях, которые и не всякий, а вернее, редкий мужчина поймет. Он усмехнулся и развел руками: - Для меня, наверное, как и для большинства, слова - акции, облигации, концессии – звучат как слова из китайской грамоты. Оленька победно улыбнулась, явно гордясь произведенным эффектом и своими достижениями. - Я вам сейчас одно дело расскажу, в расследовании которого принимала участие. Дорога длинная, хотите? Вам интересно? - Не устаю на вас удивляться. - Это да или нет? - Конечно «да», может, меня чему-нибудь ценному в этой области обучите или объясните. - Да, в общем-то, в этих делах и нет никакой особой тарабарщины, просто никто не дает себе труда задуматься, сопоставить, а нечистоплотные люди этим пользуются. Ну, так вот. Дедушка нашего теперешнего государя Александр Второй Освободитель был большим любителем женского пола. Но это все было до его встречи и романа с будущей морганатической женой княгиней Юрьевской, бывшей в девичестве Екатериной Михайловной Долгорукой. Это сейчас княгиня живет в Ницце и не имеет возможности воздействовать на дела в России. А в то время любовь императора к ней, тот факт, что она родила ему детей, делал эту во всех смыслах предприимчивую особу практически безгрешной святой в глазах императора. Главной советчицей при ней состояла так называемая «девица Шебеко», которую когда-то Александр рекомендовал, чтобы иметь на всякий случай рычаги воздействия на любимую женщину, а в конце концов, сам стал объектом уже их интриг. Эти две ловкие дамы полностью оградили государя от чуждых, т.е. других влияний. Они брали многомиллионные взятки беззастенчиво, ссылаясь на волю государя-императора, пробивая выгодные для своих взяткодателей коммерческие проекты. Я это хорошо знаю, потому что, в свое время, участвовала в команде предпринимателя фон Мекка в переговорах по выделению концессии на строительство Севастопольской и Конотопской железных дорог. Железнодорожные концессии всегда были самым выгодным из заказов казны, потому что строительные работы сразу еще при проектировании просчитывались по весьма завышенным ценам. Поэтому работы подряда можно было с выгодой в двадцать-тридцать процентов перепродать другим подрядчикам, которые, в свою очередь, перепродавали третьим. Карл Федорович фон Мекк просил нас прощупать круг финансовых интересов Екатерины Михайловны Долгорукой, за какую сумму она согласится содействовать нашим интересам. У него до этого уже однажды был разговор, который организовала графиня Гендрикова, тоже попросив за содействие немаленькую сумму в 40 тысяч рублей. Тогда Шебеко озвучила интерес Долгорукой в полтора миллиона рублей и то за концессию по строительству только Севастопольской дороги. Сумма по тем временам, да и по современным деньгам совершенно немыслимая, которая не окупилась бы никакими прибылями. Тогда фон Мекк отступился. Но потом корыстное участие этих дам вылезло на всеобщее обозрение, общество возмутилось, пошли статьи в прессе, в которых княжна упоминалась в очень нелестных выражениях, и государя удалось убедить, что для успокоения общественного мнения надо поменять команду концессионеров. Вот тут и активизировался по второму кругу Карл Федорович. В этом круге переговоров принимала участие и я. Эта девица Шебеко оказалась наглости, ловкости и предприимчивости совершенно необыкновенной! Первая афера, которою она пробовала провернуть с нами, была телеграмма якобы от государя, в которой фон Мекк назывался ненадежным человеком, и требованием внести гарантийную выплату в семьсот тысяч. Причем уже без всяких гарантий с их собственной стороны. Мы напомнили Шебеко и компании, что любое, даже намеком, упоминание имени государя императора в данном контексте является делом уголовно наказуемым. Но самое удивительное, когда долгоруковская партия окончательно проиграла, и концессию отдали фон Мекку, Шебеко примчалась беззастенчиво требовать те самые семьсот тысяч. Яков Платонович задумчиво ответил: - Читал, читал в свое время статьи в газетах. Все почему-то были уверены, что покойный император Александр Второй был в курсе многомиллионных взяток среди своего окружения, но не предпринимал никаких действий по их искоренению, философски считая, что если уж в России все берут взятки, и это неискоренимо, то почему бы не обогатиться тем, к которым он благоволит. Немного помолчали. Ольга Владимировна продолжила: - Вот такая история. А теперь меня, как знакомую и с Екатериной Михайловной Юрьевской и с ее старинной подругой попросили провести переговоры с княгиней по поводу ее двойной аферы по залогу дома в Петербурге. Этот дом достался княгине по завещанию покойного императора, в нем они жили после венчания, и в него же Александра Второго привезли после рокового взрыва умирать. Екатерина Михайловна превратила дом в музей памяти императора. А теперь, предварительно дважды заложив этот дом и российской казне, и стороннему, кажется иностранному, кредитору, и прожив выданные под залог деньги, грозится выставить дом на открытые торги. Причем, выставляет на торги вместе со всей обстановкой, со всеми императорскими, такими дорогими, по ее прежним словам, мемориальными вещами. Нынешний государь Николай Второй, конечно, допустить этого не может. Вот, теперь мне поручили немного вразумить эту даму и попросить ее, чтобы она умерила свои аппетиты. Правда, боюсь, что задача эта невыполнима, но постараюсь сделать все, что в моих силах. Они еще немного помолчали. Ночь уже вступила в свои права. Все пассажиры вагона спали. Завтра Варшава… Яков Платонович, вдруг вспомнил, о чем весь разговор хотел спросить Ольгу Владимировну: - Олечка, позвольте, я уж назову вас так в последний раз, моя дорогая, моя любимая Ольга Владимировна, а какую фамилию вы носите в настоящее время? Я ведь тоже в некотором роде принадлежу к полицейскому ведомству, вдруг где-нибудь пересечемся… - А вы не знали? Марченко. Ольга Владимировна Марченко. - Боже мой, вы та самая знаменитая вдова Марченко? Гений финансового сыска? И эта легендарная личность оказалась нашей Олечкой - первой любовью всего нашего курса Пажеского корпуса. А Трепов знает? Московский обер-полицмейстер? Тоже был в вас смертельно влюблен, даже стреляться с кем-то хотел в свое время. Ольга Владимировна остановила его взмахом руки: - Нет, не знает. Я стараюсь не особенно, так сказать, «важничать». Деньги любят тишину… Это я с вами себе позволила… Голубчик мой, Яков Платонович, как бы мой папа был рад, что вы стали таким… красивым, умным, таким замечательным человеком. И подняла глаза вверх: - Папочка, ты видишь? Ты зря волновался. У него все хорошо! И потом решительно перевела взгляд на его лицо: - Спокойной ночи, мой дорогой Яшенька Штольман. Спокойной ночи и всех благ вам, вашей семье: жене и деткам. Будьте счастливы. Яков Платонович еще раз взял ее руку и с чувством глубокой благодарности прижал к губам. - Спокойной ночи и прекрасных снов и вам, Ольга Владимировна! Устроился поудобнее на своем кресле. Уже засыпая, он улыбнулся вдруг пришедшей ему в голову мысли, как бы подводящей итог и всему длинному разговору, и вообще вдруг по-новому осветившей его юношеские воспоминания о времени, проведенном в пажеском корпусе, уже с высоты прожитых лет и полученного житейского опыта: «А ведь эта девочка тогда, тем последним летом в Красном селе, все это специально подстроила: и это кольцо в сиреневом кусте, и якобы непроизвольный вскрик «Яшенька»… Она все правильно и тонко просчитала и почувствовала.… Как там сказал классик: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется, но нам сочувствие дается, как нам дается благодать…» Да будет божья благодать с вами, милая Оленька, Ольга Владимировна, за то, что вы тогда примирили меня с моей юностью, подарили мне товарищей… Утром, проснувшись, он первым делом посмотрел на кресло впереди себя. Но дамы в сером уже не было. Кресло стояло пустое, словно вчерашнего разговора и не было, он ему просто приснился.