Прерафаэлиты

Яков Платонович недовольно сдвинул брови: ему позвонили из отдела полиции и сообщили, что в отдел пришла срочная телеграмма от его супруги о необходимости встретить ее дядю, который, по расчетам, должен прибыть на Восточный вокзал где-то через час-полтора. Как все это не вовремя! Он запланировал именно на это время совещание со своими помощниками, которые вот-вот должны были появиться. А тут срывайся с места, несись на вокзал, чтобы встречать вполне себе взрослого и самостоятельного мужчину. И что это Анне пришло в голову?! Но делать нечего: «Будем надеяться, что Анна не зря подняла такой переполох, и что дело, действительно, серьезное, а то перед ребятами будет стыдно». «Ребята», кстати, подобрались ему настоящее золото! Можно только позавидовать Сергею Зубатову, если у него в отделениях служит такой контингент. Яков Платонович, как только их увидел еще в Москве, порадовался таким помощникам. Один был из политического управления полиции, другой из уголовного. Только на том разница заканчивалась. Оба, как только прибыли в Париж, поснимали форму и облачились в штатское, сразу став неотличимыми от французских рантье, совершенно не выделяясь из толпы празногуляющей публики, которая заполонила парижские улицы. А уж как им самим нравилась парижская жизнь! Кафе, магазины, девушки! Удовольствие было наблюдать. И фамилии у них были, практически, одинаковые: Борцов и Немцов. Но и о деле не забывали: каждое утро — обстоятельный доклад в номере у «шефа», так они на иностранный манер стали называть Якова Платоновича, обсуждение планов действий на предстоящий день. Но пока картина вырисовывалась какая-то невнятная. Квартира, за которой было установлено усиленное наблюдение, и на которой, по мнению парижской полиции, изготовлялись фотографии, стояла практически пустая. В ней проживал один-единственный человек, да и тот - настоящий, коренной француз, то ли из Бретани, то ли из Марселя. Никаких русских или вообще приезжих не наблюдалось. Поэтому «ребята» наводили мосты и собирали сведения, каждый из своей области. Интересно было наблюдать за их постоянными баталиями, когда любое обсуждение заканчивалось обычным спором: какое из отделений полицейского сыска важнее и более значимо для охраны государства. Яков Платонович поначалу склонялся к мнению, что уголовный элемент дестабилизирует государственную машину гораздо больше, чем какие-то безобидные, как ему казалось, политические кружки и всяческие «походы в народ». Но, слушая доводы Немцова, который отвечал за связи с политическими союзами и движениями и обосновавшимися за границей российскими политэмигрантами, постепенно изменил свое мнение. Радикализм и внутренняя вседозволенность, замешанные на аскетизме и самоограничениях, — это та гремучая смесь, которую и распознать трудно, и бороться очень сложно. Куда как легче: украл, убил, обманул — это действия заведомо преступные и осуждаемые во все времена и любым обществом. А вот разбой или, того страшнее, убийство, оправдываемые благой целью, борьбой за светлое будущее, за всеобщее счастье — тут оценка действий или поступка лежит в области философической. Кстати, по словам того же Немцова, сочувствующие тяжелой доле подневольных тружеников, а такими считает себя большинство думающих интеллигентов, разворачиваются все больше и больше навстречу этому новому взгляду на ценность человеческой жизни, эти взгляды рождают все больший и больший отклик, а не отторжение в душе русского человека. Но сегодня что-то Немцов и Борцов задерживались… Сыщики пришли, когда лимит времени, выделенный на совещание, уже заканчивался, поэтому Штольман решил их взять с собой на вокзал. Таким образом он смог убить сразу двух зайцев: с одной стороны, все же провести по пути необходимый обмен мнениями, а с другой стороны, заручиться, чем черт не шутит, двумя очень смышлёными молодыми помощниками. И, как показал дальнейший разворот событий, был очень и очень прав. Яков Платонович подумал и принял решение, что по ситуации лучше будет все же не банальная встреча с распростертыми объятиями прибывшего родственника, который, кстати, примчался по каким-то причинам в Париж, бросив племянницу на произвол судьбы, хотя должен был смотреть за ней и охранять ее (Яков Платонович прямо кипел от возмущения на действия Петра Ивановича), а наблюдение из какого-нибудь неприметного места за действиями самого дядюшки и теми личностями, которые, гипотетически, судя по тону Анниной телеграммы, могут ему угрожать. Поэтому он со своими молодыми подручными заняли место у окна второго этажа, чтобы и перрон с прибывающими поездами видеть, и самим не быть замеченными. Правда, существовала вероятность, что он не успеет перехватить Петра Ивановича вовремя, но это Штольмана волновало меньше всего, т.к. в глубине души он был твердо уверен, что все страхи надуманные, и Анна просто перестраховывается, трепетно оберегая любимого дядюшку. Но ситуация на самом деле оказалась гораздо серьезнее, чем представлялось вначале, и только счастливое стечение обстоятельств не дало закончиться этой встрече гораздо более печальным исходом. Поезд остановился, и уже через минуту счастливый и довольно улыбающийся Петр Иванович молодцевато выскочил на железнодорожный перрон. В руках у него был небольшой саквояжик, который он любовно прижимал к животу. Яков Платонович в ярости чуть запястье не вывихнул, треснув ладонью по стеклу: «Бонвиван несчастный!! А кофры с его костюмами и фраками, рубашками, манжетами, галстуками и лаковыми штиблетами повезет, конечно, горячо любимая племянница!» Но распаляться дальше не было времени. Помощники уже указывали один в голову, другой в хвост подъехавшего поезда. В головной части поезда среди приезжающих пассажиров и встречающих их лиц обозначилась группа людей из четырех человек, среди которой один выделялся демонической внешностью: черная шевелюра, черные тонкие усики, черный плащ с белым шелковым кашне вокруг шеи. Двое других молодых людей крепко то ли поддерживали, то ли удерживали за локти молодую женщину совершенно невероятной красоты. Около хвостовых вагонов второго класса тоже образовалась группа людей, уже из пяти человек, выглядевших как рабочие из провинции: бороды плохо подстрижены, темные куртки, на головах фуражки. Они озирались по сторонам, вытягивали шеи и явно кого-то или что-то высматривали в этой толпе. Потом что-то увидели в начале поезда и бегом, зло расталкивая всех, попадающих им на пути, направились наперерез потоку пассажиров, уходящих с платформы и вливающихся в двери вокзала, чтобы выйти наружу. — Это же князь Барятинский, — узнал черноволосого Борцов, — вот тот, кого мы ждали все эти дни! Ну, конечно! Я за ними, — закричал он уже на лестнице. Немцов тоже, не дожидаясь команды, рванул вдогонку за своими пролетариями. Следом за сыщиками, еле-еле поспевая, прыгал через две ступеньки Яков Платонович, позабыв про свое положение и престиж, потому что в голове была одна мысль: «Анна не простит мне, если с дядей что-нибудь случиться, она же предупреждала!!» Когда он выскочил на перрон, помощников уже и след простыл, но зато прямо на него шел Петр Иванович, радостно помахивая рукой. — Дорогой наш Яков Платонович, милый племянник, как кстати, что вы меня встречаете. Просто невероятно кстати. — Здравствуйте, дядюшка. — Эта словесная пикировка на «племянничка» и «дядюшку» использовалась ими очень редко, чаще всего взаимоотношения были уважительно вежливыми. — Мне Анна послала телеграмму, не объяснив в чем дело. — Дорогая Аннет, как всегда, крайне предусмотрительна! Штольман хотел было ответить по поводу «краев этой предусмотрительности», но сдержался и вежливо спросил, пропуская дядю в дверные проемы выхода из вокзала: — Чем была вызвана подобная поспешность вашего отъезда из Баден-Бадена? — Сейчас-сейчас, все расскажу в подробностях, но вначале возьмем экипаж, или, еще лучше, автомотоколяску. Вон, я вижу, одна стоит на площади. У Якова Платоновича сама собой закралась мысль, — «А с чего бы это так шикует наш бонвиван?» — «Бонвиваном» он никогда еще не называл Петра Ивановича, но это вдруг пришедшее ему в порыве эмоций слово как-то уж очень точно характеризовало и теперешний общий облик дядюшки, и выражение его лица. «Бонвиван, истинный бонвиван», — подтвердил еще раз сам себе Штольман, глядя на эту молодцеватую походку и лихо сдвинутый на затылок головной убор. — Банк «Лионский кредит», — велел шоферу Петр Иванович, открывая дверь и ныряя внутрь салона автомобиля. Расположившись рядом, Яков Платонович развернулся к дядюшке корпусом, всем своим видом намекая, что ждет не дождётся продолжения разговора. Машина тронулась и мягко покатилась на дутых колесах, обгоняя все конные экипажи, и всем своим видом демонстрируя уличному движению торжество технического прогресса. Петр Иванович любовно погладил свой саквояж. — Ну, дражайший Яков Платонович, мы с вашей женой обеспечили нам безбедное существование. В этом саквояже лежит состояние, которое сейчас завезем в банк «Лионский кредит» и положим поровну на ваш и мой счет. Проценты с этих денег дадут возможность и мне больше не думать о куске хлеба насущного, и вашей семье вести во всех отношениях достойное существование. Дядюшка явно собирался насладиться произведенным эффектом и ждал восторженных откликов и вопросов. Но Штольман повернулся еще вполоборота и стал внимательно всматриваться через стекло заднего вида автомобиля в пассажиров экипажей, которые лихо обгоняло их авто. Петр Иванович не выдержал: — Что вы так прилипли к стеклу? Кого-то высматриваете? — Ну да, гляжу, нет ли «хвоста» из восхищенных вашей удалью зрителей. — Что вы, Яков Платонович! Мы не украли эти деньги! Они были самым честным образом выиграны в карты. — «Выиграны» и «честным образом» — понятия несовместимые! — Вы что, меня за шулера держите? — в голосе зазвенело негодование. Но Штольман устало махнул рукой: слава Богу, хвоста за ними не просматривалось, можно расслабиться. — Именно потому, что вы всегда играете честно, состояния вам выигрывать еще не приходилось. — Ну, почему же, — Петр Иванович успокоился насчет мнения зятя о своей особе, — однажды в Монте Карло, лет этак двадцать назад, я практически выиграл два миллиона. - Практически или все же выиграли? — Яков, вы же знаете, игорное счастье переменчиво. — Слишком хорошо знаю, Петр Иванович, поэтому никогда больше не играю. И очень удивлен, что вам удалось уговорить на эту авантюру мою жену. — По правде сказать, это она меня уговорила. — Так, что я слышу, расскажите, пожалуйста, поподробнее. Петр Иванович вдруг весь как-то сник, в глазах потух блеск. — Анна попросила поиграть, вернее ей гарантировали, что мы обязательно выиграем… — Час от часу не легче! Кто попросил, кто гарантировал, расскажите вы, наконец! — Нет, не расскажу, — дядя явно решил, что раз Анна заварила эту кашу, то пусть и объясняется со своим слишком принципиальным мужем, — оставим эти детали до приезда Аннет. Я уверен, она для вас найдет и достойные аргументы, и приемлемые объяснения нашим действиям. — Хорошо, я так понимаю, что дело здесь не очень чисто, поэтому на сегодня важнее результат и последствия ваших с Аней действий. — Результат-то лежит вот здесь, в этом кофре. И… мы, кажется, приехали! Остановите, пожалуйста, — Петр Иванович уже притягивал водителю золотой, — сдачи не надо. — Стойте, — Штольман просто силой снова усадил родственника на сиденье, — не хочу разговаривать на людях. Ответьте мне, те персоны, у которых вы выиграли, были знатные особы? Не из их ли числа князь Барятинский? Петр Иванович изумился: — Откуда вам это известно? — Не хочу объяснять! Не было ли слухов, не ходили ли разговоры по Баден-Бадену, откуда у этого шулера вдруг появилась такая серьезная во всех отношениях сумма? Какой такой источник наполнил его карманы? — Да мы и не успели что-либо понять или узнать! Сели играть, Анна мне подсказывала, поэтому выиграли. Я забрал выигрыш, сел на поезд и ву-а-ля! Штольман произнес недоверчиво: — Но Анна не умеет играть в карты и, если когда и играет, то только в подкидного дурака. Да и в него не любит, потому что всегда проигрывает. — Вот эти детали, дружок, ты тоже выясни у нее. Так мы идем в банк, или оставляем все как есть? Яков Платонович тяжело вздохнул, но секунду поразмыслив, пришел к выводу, что от денег надо в любом случае избавиться. Причем срочно. Не в Сену же их бросать, в самом деле, уж лучше — в банк. — Пошли. Вы с Аней меня без работы оставите! — Мы с Аннет тебя без куска хлеба не оставим, — Петр Иванович снова чувствовал себя молодцом-удальцом. — И зачем тебе тогда, при таком состоянии, работа? — Я глубоко уверен, что за бешенные деньги приходится бешено же расплачиваться. — Ну, это уже философия, друг мой! Лучше приступай к оформлению документов. Что делать, родственника не переспоришь, а сложностей все равно не избежать: каша уже заварена, теперь только успевай расхлебывать. Да и какая разница: чуть больше или чуть меньше. После посещения банка они разошлись. Петр Иванович пошел «прогуляться», а Штольман поспешил в полицейское управление узнать последние новости. Новости оказались, прямо скажем, горячие. Весь состав парижской полиции был поднят по тревоге, т.к. по агентурным сведениям в городе ожидалась серия терактов. Агенты сообщали, что неизвестные лица предлагают заплатить баснословные суммы за серу, селитру и другие составляющие взрывчатых смесей, часовые механизмы и капсюли для изготовления самодельных взрывных устройств. Все высшее полицейское руководство вызвало к себе «на ковер» специалистов взрывотехников по обнаружению и обезвреживанию бомб. Срочно был создан штаб, который в данный момент рассылал наряды полиции для наблюдения за возможными объектами взрывов. Обо всех действиях незамедлительно сообщалось "на самый верх" - министру внутренних дел. Выслушав эти новости, сопоставив их с российской практикой действия террористов-бомбистов и последними сведениями, которыми он теперь располагал после увиденного на Восточном вокзале, Штольман отправился прямиком в кабинет Марселя Прелье. Там вокруг стола, на котором была расстелена карта парижских улиц, толпилось множество полицейских чинов. Месье Прелье только поднял голову, чтобы кивнуть, и снова склонился к карте. Яков Платонович не стал медлить. — Господа, позвольте мне прервать ваше совещание и сказать, что я знаю, какой адрес из всех возможных точно будет объектом взрыва. — В кабинете сразу же установилась тишина. — Это, скорее всего, будет квартира фотографа на Итальянском бульваре, за которой все эти дни осуществлялось наблюдение. По нашим сведениям сегодня утром туда должны были заехать еще новые постояльцы. Здесь же какой-то голос произнес: — О том, что там сегодня должны были появиться жильцы, сведений к нам не поступало. На квартире никаких новых лиц замечено не было. Марсель Прелье недовольный тем, что прервали совещание, все же спросил: — Наблюдение за квартирой продолжается? — Нет, людей не хватает, мы временно сняли наблюдение. Месье Прелье отреагировал быстро и так, как и ожидал Штольман: — Наряд полиции и жандармов в оцепление вокруг дома, наряд полиции в обход по квартирам жильцов, чтобы всех вывели на улицу. Срочно! Всех без исключения: больных, здоровых, стариков, спящих младенцев. Чтобы ни одного человека в доме не осталось. Только осторожно, избегать паники среди населения! — И, обращаясь к Штольману, — Едемте, едемте, мой друг, туда немедленно. Ваши люди с вами? — Мои люди уже на объекте. Они даже знают, как выглядят возможные участники теракта, — ответил Яков Платонович, ни на минуту не сомневаясь, что и Немцов и Борцов сами, безо всякой подсказки, додумали возможные действия и побудительные мотивы разворачивающихся событий и сделали из всего происходящего такой же вывод, что и он сейчас. — Как хорошо, что вы сейчас оказались с нами, — обрадовался француз, счастливо предвкушая, что в кабинете все равно ничего не высидишь, в то же время, если этот русский окажется прав, то, при всех возможных вариантах развития, его собственные действия и тот факт, что он сработал на опережение, всегда будут отмечены начальством. А если еще случится предотвратить взрыв или задержать участников теракта, или еще как-то отличиться, то уж здесь… возможен даже орден Почетного легиона. Все сразу задвигалось, все засуетились: раздались возгласы, отдавались команды. Люди словно обрадовались возможности в столь тревожных обстоятельствах начать уже что-то делать, а не просто ждать в неизвестности. Когда прибыли на адрес, Яков Платонович с восхищением наблюдал четкое, размеренное, без суеты и поэтому очень эффективное исполнение всех высказанных распоряжений: территория бульвара и свободного места вокруг дома была сразу же оцеплена, жильцы выведены из своих квартир и размещены в залах соседнего ресторана. Оставленные квартиры были методично осмотрены взрывниками, но никакой взрывчатки обнаружено не было. Неохваченным оказалось только помещение мансарды под крышей, в которую звонили несколько раз, но никто так и открыл. По иронии судьбы это и была та самая квартира фотографа, состоящая под наблюдением. После завершения всех предварительных действий полицейские устроили мини совещание, что еще делать и как дальше поступать. Штольман с помощниками продолжали настаивать на необходимости проявлять крайнюю степень бдительности, и начать очень постепенно и осторожно вскрывать опасную квартиру. Однако основная часть полицейских их не поддержала. День клонился к вечеру, все устали, в городе так нигде ничего страшного и трагического не произошло, и всем уже стало казаться, что тревога была ложной. Несколько человек вызвались войти в мансарду первыми и осмотреть ее. Пока вызывали специалиста со слесарным инструментом, чтобы выломать тяжелую дубовую дверь, которая никак не вязалась с мансардным расположением помещения, Яков Платонович спустился вниз и вышел на улицу. Оглядел пустое пространство перед домом и толпу любопытных, расположившихся за линией, ограждающей опасный участок вокруг дома. Тут-то за спинами полицейских, стоящих в оцеплении, он с ужасом и изумлением увидел ее, свою жену. Анна протиснулась между двух дюжих жандармов и не хуже обычной банальной зеваки разглядывала происходящее возле дома. Не успев появиться в Париже, эта женщина умудрятся сразу же оказаться в самом центре опасных событий и найти-таки приключения на свой прекрасный турнюр! Ну, он сейчас задаст ей перцу! Штольман нырнул снова под сень подъезда, обошел толпу, увидел такую знакомую прелестную спину, протянул руку и резко выдернул любопытствующую даму из сжимавшей ее толпы, как пробку из бутылки. Анна только успела слабо вскрикнуть, как уже оказалась зажата в угол, образующийся двумя выступами дома. Весь спектр эмоций промелькнул у нее на лице: от радостного изумления до ужаса от неминуемого скандала, которые предвещала ей ярость на лице мужа. — Яков, как я... что ты?... — Это что ты, тут делаешь, невозможная женщина?! — Ищу тебя. — Почему ты вообще здесь оказалась? Сначала дядя на мою голову, теперь ты? Вы должны были быть еще две недели за сотни километров отсюда, вообще в другом государстве! — Так ты все это специально? — Что специально? — Отделаться от меня хотел? Все сам, все сам, а я отдыхай и пей эту противную, гадкую воду! — Ты сама предложила съездить подлечить нервы. — Ну, так я их уже вылечила. Поэтому поехала сюда к тебе, приехала, заселилась в гостиницу — все как и договаривались. Обрати внимание, — пальчик Анны замаячил перед его носом, — все как договаривались. А тут вокруг только и разговоров, что преступников ищут, что, мол, соседний дом оцепили, жильцов выводят, потому что им грозит опасность, — вот я и пошла посмотреть, что происходит… — Господи, дай мне терпения! Где опасность, там, несомненно, будет Анна Викторовна! Как ты еще в англо-бурскую войну не ввязалась, удивляюсь. В Южной Африке опасности хоть отбавляй! — Ну, на самом деле, я еще не выбрала на чьей стороне правда… Но не сомневайся, если бы там оказался ты, то я была бы рядом! Кулачок уже стучал в его грудь, как бывало всегда, когда Анна была чем-то раздосадована. И в эту секунду их семейный спор был прерван оглушительным взрывом. Взрывная волна разнесла любопытную толпу, выбила окна, засыпала все пространство кирпичными осколками. Яков Платонович в ужасе увидел, как глаза у Анны закатились, и ее тело стало медленно заваливаться, сползая на тротуар. Ему пришлось резко низко наклоняться, чтобы подхватить обмякшее тело жены. Штольман на несколько секунд потерял слух, но острота реакции осталась при нем: главное было срочно покинуть опасное место, выбраться из эпицентра источника взрыва. Он подхватил Анну и, хотя нетвердой походкой, но быстро пошел по улице, завернув в первый попавшийся проход между домами. На соседней улице оказалась гостиница. Яков Платонович толкнул зеркальную дверь и вошел в шикарный вестибюль. Ему навстречу выскочил портье, который, конечно, слышал грохот на соседней улице, но не мог покинуть свой пост. Глядя на этого засыпанного стеклянной и кирпичной пылью господина в элегантном костюме, он сразу все понял. — Мадам нужен доктор? — участливо спросил он, указывая на бездыханную Анну. — Нет, — качнул головой господин, — нам нужен номер. У вас есть свободный? — О, месье, остался только номер для новобрачных, — нашелся предприимчивый портье. - Отлично, — согласился господин, — веди! Портье услужливо засеменил перед Штольманом, раскрывая двери и счастливо подсчитывая в уме, какую прибавку к еженедельному жалованью он сможет запросить у хозяина за свою находчивость. С гордостью он распахнул двери роскошно убранной комнаты и хотел было еще показать господину ванную и прочие удобства, но был решительно отправлен восвояси яростным взглядом и стуком захлопнувшейся перед его носом двери. Оставшись один, Яков Платонович осторожно положил жену на постель и тщательно ощупал все ее тело. Слава богу, похоже, она не пострадала. Просто находится в глубоком обмороке. Слух практически вернулся, в ушах перестало звенеть, и он уже различал вой и истошные крики раненых и пострадавших на соседней улице. Нежно погладил бледное любимое лицо. Как он разозлился, увидев ее. А ведь если бы не она, то его самого, наверное, и в живых бы уже не было. То, что он пошел к ней и оказался дальше от места взрыва, этот обморок, то, что он наклонился к ней, и угол дома - спасли им жизнь… Раздев жену и еще раз тщательно осмотрев, накрыл одеялом. Тело ее постепенно теплело, лицо принимало уже свой обычный цвет, дыхание становилось уже не таким поверхностным. Похоже, обморок сменялся глубоким сном… Яков Платонович сбросил с себя запылившуюся одежду и устало опустился на постель рядом. Обнял, развернул к себе лицом, смахнул несуществующие пылинки, крепко прижал… Конечно, надо идти туда, смотреть, чем можно помочь пострадавшим, найти Немцова и Борцова, узнать, как они. Это его долг как начальника, как руководителя. Но Анна сделала глубокий вздох, грудь ее приподнялась, тело так привычно изогнулось, что все его благие намерения полетели к чертям! К чертям собачьим! Они не проронили ни слова: смерть пронеслась совсем рядом и высветила истинные ценности. Мысль о возможности навсегда потерять друг друга сделала острее все чувства и глубже переживания… Только жгучий голод и темнота за окном напомнили ему о том, сколько уже могло пройти времени. Анна опять заснула, свернувшись мягким калачиком под боком. А ведь и она проснется голодной. Ему пришло на ум, как на заре их совместной жизни они бегали по ночам на кухню за остатками от ужина, как смеялись, деля между собой последний кусок холодного мяса и яблоко. Сладкие, незабываемые воспоминания. Анна называла это «пиры Валтасара». Почему Валтасара, и причем там был библейский царь, он уже не помнил. Зато выражение осталось в милых супружеских разговорах, понятных только двоим влюбленным. Этому библейскому Валтасару то передавалась благодарность, то привет, то восхищение, то сетование, что давно не заходил, или размышления, куда же это он запропастился: высказывались предположения, что тот уезжал к своей валтасаровой маменьке или в командировку, ходил в лес за грибами и поздно вернулся. Однажды вообще Анна сидела за своим ночным столиком и подперев кулачком подбородок печально размышляла, что Валтасар, наверное, получил выговор от начальства и у него плохое настроение… Это валтасарово плохое настроение, в свою очередь, стало предметом веселых домашних пересудов. Яков Платонович быстро оделся, спустился в холл гостиницы, расписался в книге постояльцев как месье и мадам Штольман, оплатил номер на неделю, посчитав, что вся конспирация глупости, когда речь идет о жизни, и вышел на парижскую улицу. Уличные кафе вынесли свои столики за пределы стен, и на мостовой расположилась отдыхающая по-вечернему нарядная публика. Словно не было ни взрыва, ни раненых, а стоны и крики ему приснились в страшном сне. Он быстро нашел, где купить еды, а потом еще зашел в недавно открывшийся магазин «Галерея» и прикупил чудный, истинно парижский, изящный пеньюар и мягкие домашние туфельки. Зашел в номер, сложил покупки на столике рядом с кроватью с запиской: «Валтасар велел кланяться. Скоро будет. Жди!». Ушел, все же не очень уверенный, что эта невозможная и любимая до самых кончиков ее прелестных ножек женщина выполнит последнее указание в точности. Первым делом вернулся на соседнюю улицу, чтобы осмотреть место взрыва. Фонари на ней не горели, но разглядеть было можно, что у дома полностью отсутствует крыша, и взрыв вырубил в последних этажах огромную дыру. По стене вилась большая трещина, грозя отколоть от дома еще один большой кусок. Получается, что взрыв был сильнейший. Но для кого был установлен заряд? Зачем убивать полицейских и зевак на улице? Штольман подозвал извозчика и направился к своей гостинице, в которой снимал номер все эти дни. Немцов и Борцов уже его ждали внутри комнаты. Ноги в лаковых штиблетах на подоконнике, на котором стояла бутылка вина, три винных бокала на высокой ножке, на сырной доске порезан камамбер, а поперек всего этого великолепия длиннющий багет. Мальчишки! Яков Платонович даже рассердится на них не смог, потому что радость от того, что все живы, здоровы и не пострадали, действительно, требовала своего выражения. Да и есть он хотел просто зверски, потому что в заботах о жене сам даже бутерброда себе не сделал. — Шеф!!! — Живые! Не ранены? — Нет, даже ни царапины! А вы? Где вы были? Мы вас искали! Даже по лазаретам парижским пробежали. — Нет, со мной тоже все нормально: даже осколком не задело, — Яков Платонович почувствовал укол совести, — я в момент взрыва оказался на соседней улице. И, желая увести разговор с опасной для своего престижа темы в другое русло, предложил, кивая на бутылку: — Что сидим? По русской традиции надо отметить чудесное спасение. Азартно, по-мальчишески задорно и по-гусарски весело помощники разлили вино по бокалам и выпили за то, что сегодня смерть пронеслась, хотя и рядом, но мимо, что они живы, что они в Париже - да мало ли найдется поводов порадоваться в такой ситуации. Когда первый голод был утолен, а вино уже стали смаковать, можно было начинать серьезно анализировать сложившуюся ситуацию. Сошлись во мнении, что французская полиция под взрыв попала случайно, и не ее ждали. Но кого? Борцов заметил: — Я думаю, в квартиру должен был заселится князь со своими друзьями. Но не фотограф же установил взрывное устройство, а потом сам же себя привязал к стулу, чтобы погибнуть? Яков Платонович удивился: — Фотограф был привязан к стулу? — Ну да! Полиция потом обнаружила в задней комнате на стуле его труп, обмотанный веревками и с кляпом во рту. — Да, если бы не веревки и не кляп, можно было бы еще с натяжкой решить, что он сам не рассчитал количество взрывчатки и устроил взрыв сильнее, чем предполагал. Хотя он, бедняга, и из квартиры практически не выходил, где уж взрывчатку доставать. Немцов подал свой голос: — Использование взрывчатки, умение работать с ней — это отличительные особенности особого революционного крыла народников. Если бы знать, за что у этих революционеров может быть зуб на князя Барятинского, я бы голову дал на отсечение, что взрыв — их рук дело. Штольман утвердительно кивнул: — Молодец. Есть у них вопрос к шайке Барятинского. Они этому пройдохе-князю, видимо, большую сумму денег передали, чтобы он ее со всеми своими возможностями по бесконтрольному пересечению границы перевез либо в Германию, либо сюда, во Францию. Деньги от «эксов» — экспроприаций,- как они называют свои грабежи и разбои, везли за границу на содержание нелегальных ячеек русских революционеров. А Барятинский деньги-то проиграл. Сыщики подскочили от изумления: — Как проиграл? — А так, в карты. — Ну, Барятинскому теперь не жить. На него пойдет такая охота! — Друзья мои, вот теперь в дело вступаем мы. И от нашего мастерства зависит, засадим мы этих революционеров за решетку во французскую тюрьму, если уж не можем в русскую, или они так и продолжат свои опасные прогулки по французским бульварам. Помощники загалдели: — Шеф, только скажите… — Да мы землю рыть… — Надо найти доказательства, что взрыв устроила русская революционная организация. И тогда французская полиция перестанет смотреть на них, как на несчастных беженцев, которые скрываются тут от преследований в своей стране исключительно из-за разногласий по политическим вопросам. А увидит в них уголовных преступников, которые угрожают жизни жителям страны, чей покой французская полиция обязана защищать. — Шеф, а у вас есть мысль, как найти эти доказательства? — Нет, найти мы должны будем сами. Но вот ниточку я вам могу дать. Человека, которому князь проиграл деньги, полученные от революционеров. — Ше-еф!!? Откуда? — Кто он? — Петр Иванович Миронов. Должен проживать в гостинице на бульваре Осман в доме пять. Вы установите за ним круглосуточное наблюдение. Кто-нибудь, либо из окружения князя, либо из революционеров, обязательно засветятся около этой личности. — А вы, шеф, заведете с ним знакомство, и мы возьмем их, так сказать, «в клещи»? — Нет, мне нет нужды заводить с ним знакомство, так как я его прекрасно знаю. Он дядя моей жены, которая тоже должна проживать с ним рядом в соседнем номере. — Штольман решил, что не будет посвящать помощников в детали своей семейной жизни, что жена сейчас совсем в другой гостинице, и прочее. И продолжил. — Нет, я вижу для себя вот какую задачу. Я должен разузнать возможные места, куда или к кому мог скрыться со своими друзьями князь Барятинский, потому что, сдается мне, что он связан с теми художественными фотографиями, из-за появления которых мы и оказались здесь. Это дело о фотографиях с нас еще никто не снимал. Поэтому мы теперь расходимся. Время сейчас самое подходящее, чтобы нанести визит в один дом, в котором, возможно, смогу что-то разузнать, а вы заступаете на пост около дома пять на бульваре Осман. Завтра я найду вас там, и вы доложите результаты. Действуйте по обстановке. По озадаченным лицам своих молодых помощников Яков Платонович видел, что увернулся от вопросов не очень ловко, как хотел бы. Но, во всяком случае, субординацию ребята соблюдали и лишних вопросов задавать не стали. Вот и отлично. А то у него душа была не на месте, что дядя еще что-нибудь отчудит. А фотографиями он займётся лично и вплотную. Надо уже задействовать свой самый серьезный арсенал: то рекомендательное письмо, которым его снабдил Трепов еще в Москве. На письме стояли адрес дома на Елисейских полях и имя баронессы Бове. Штольман переоделся во фрак, более подходящую одежду для визитов в это время дня, а вернее вечера, взял коляску и отправился на Елисейские поля. Дом оказался прекрасным богатым особняком. У дверей дородный швейцар. На звонок вышел секретарь баронессы. Яков Платонович передал рекомендации и спросил, не соблаговолит ли госпожа баронесса принять его, несмотря на то, что она явно занята (в доме играла музыка). Секретарь понимающе кивнул, отдавая должное учтивости гостя, и провел его в кабинет, отделенный от гостиной дверью, закрытой плотной портьерой. Яков Платонович прошелся по кабинету и подошел к окну. За стеклом, несмотря на поздний час, катились коляски, в которых сидела нарядная публика, слышались голоса, женский веселый смех. Париж не спал. Да и спит ли он вообще, этот легкий, веселый, красивый, беззаботный город… Задумавшись, он не услышал, как открылась дверь, как кто-то прошел по комнате и встал у него за спиной. Поэтому полной неожиданностью было произнесенное такое далекое, такое знакомое и такое ненавистное слово: — Якоб. Штольман вздрогнул и резко обернулся. Так резко, что чуть не задел стоящую за спиной женщину, которая вынуждена была сделать шаг назад. Перед ним была Нина. Нина Нежинская. Такая же, как прежде: точеная фигурка, капризный изгиб рта, волосы высоко зачесаны, и нет даже намека на седину. Глядя на его изумление от ее вида, Нина пошутила: — Ищешь второй подбородок? Штольман нашелся: — Нет, барона Бове. Похоже, удар попал в цель. Нина, якобы небрежно, отмахнулась: — Кладбище Пасси, вторая аллея слева. — Я почему-то не удивлен. Она начинала злиться. И, как всегда в таких случаях, ее низкий голос переставал звучать нарочито томно, и нем появлялись визгливые ноты рыночной торговки: — Ты пришел сюда меня о чем-то просить? Яков понял, что надо бы пойти на попятный. Но его стал разбирать издевательский смех: ну надо же, во всей Европе не нашлось другой кандидатуры на роль агента по тайным грязным делишкам, как только Нинон Нежинская. Пардон, баронесса Бове! Вот уж ларчик чужих пороков! Это ирония сразу же примирила его со сложившейся ситуацией, и ему стало даже где-то в глубине души жалко Нину. Поэтому он совершенно спокойно и по-деловому согласился: — Да, российской полиции нужна твоя помощь. — Российской полиции это будет дорого стоить. Вот, опять, опять она демонстрирует свою истинную сущность! — Российская полиция это переживет. Назови свою цену. — Я хочу замуж. Он не сдержался: — Есть еще одно незанятое место на кладбище? Удар был настолько точным, что Нина потеряла самообладание, и ее лицо искривила гримаса искреннего страдания. Она даже не находила слов, чтобы ответить. Поэтому Яков Платонович уже более миролюбиво продолжил: — Российская полиция — не матримониальная контора. Проси что-нибудь материальное. — Якоб, что мне просить? Денег у меня самой более, чем достаточно. Мой второй муж… — А был еще и первый? — Да, оба мои мужа были чрезвычайно богаты. Поэтому в финансах я не нуждаюсь. — В титулах, как я понимаю, тоже. — Да, и титулы мне уже не интересны. Хочется человеческого счастья. Любви, заботы. — Нина Аркадьевна, и любовь, и забота очень часто идут ответным потоком на уже предложенную любовь и заботу. — Это твои рекомендации из собственного семейного опыта? Якову не хотелось здесь перед этой женщиной раскрывать свою душу, пусть даже косвенно вспоминать жену и вываливать в грязь этого места все то чистое, нежное и светлое, что существовало между ними. Но надо было чем-то расшевелить эту женщину, разбудить в ней те зачатки хорошего, за которые он когда-то и влюбился в нее. — Марию Федоровну очень волнуют слухи, которые витают вокруг Сергея Александровича. Ты же знаешь, как она внимательна ко всему, что связано с августейшей фамилией. И тут произошла метаморфоза: исчезла высокомерная и меркантильная парижанка баронесса Бове и появилась Ниночка Нежинская, шаловливая, веселая проказница, самая молоденькая и поэтому самая любимая фрейлина тогда еще великой княгини, а теперь вдовствующей императрицы Марии Федоровны. На лице заиграла милая улыбка, а в голосе проявилось человеческое внимание и забота: — Боже мой! Как она? Я так давно не получала от нее вестей. Присаживайся! Они сели на диван уже как добрые старые знакомые. — Я не вхож в круги, близкие к вдовствующей императрице. Но московский обер-полицмейстер Трепов говорил, что она очень встревожена и просила найти подходящего человека, который тонко бы раскрутил дело и нашел виновных, не затрагивая высоких имен, даже если они будут проходить в участниках. — Я так понимаю, что этим человеком оказался ты. — Только я не знал, что моим конфидентом окажешься ты. — Зато Трепов наверняка знал! Помнишь, как я в самом начале моей фрейлинской службы, мне тогда лет пятнадцать-шестнадцать было, устала и заснула прямо на августейшем приеме, который давал государь Александр Второй, и вы с Треповым встали шеренгой, чтобы закрыть мой конфуз от посторонних взглядов. — Да, ты еще умудрилась улечься на шлейф Марии Федоровны. Великая княгиня стоит, шагу ступить не может, иначе тебя обнаружат и выйдет скандал, нарушение этикета. — Да, я просыпаюсь и не пойму, что со мной: неудобно лежу на каком-то покрывале, перед носом чьи-то сапоги! — А как ты мастерски соврала государю Александру Второму про записку! — Это про ту, что Марии Федоровне прислал какой-то сумасшедший поклонник? — Ну, про то, что он не совсем в себе, это выяснилось потом, а вначале мы все остолбенели от ужаса: прямо под ноги императору выпадает записка самого крамольного содержания, адресованная его невестке. Великая княгиня стала белее снега. - Да, да, там было написано что-то вроде «любимая Мари», или «дорогая Мари люблю». — «И припадаю губами к вашим стопам» … — Точно-точно, был какой-то дикий пассаж про губы и стопы. Мы потом, когда гроза пронеслась, все повторяли и хохотали. Сколько веселья было! — Только, если бы ты тогда не нашлась, что сказать императору, Марии Федоровне было бы не до смеха. — А, мне было просто забавно. Я никогда не боялась императора Александра, знала, что он тает передо мной: «Ах, ваше величество, это мне адресовано». — Он: «А, почему «Мари»? А ты: «Буду я всякому воздыхателю настоящее свое имя говорить». — Нет, я сказала «всякому дураку». Император улыбнулся, потрепал меня по щеке и ушел, посмеиваясь. Какая веселая компания у нас тогда была! Мне иногда кажется, что все происходило в какой-то другой жизни и не со мной… Хорошо, говори, что у тебя ко мне за дело, и чем я могу помочь. — Здесь, в Париже, появилась группа, так скажем, фотографов, которые объектом своего творчества избрали фотографирование мертвых женщин в специфическом антураже: среди цветов, среди готических развалин, на берегу реки и тому подобное. — Да, показывал мне кто-то подобные фотографии. — Ну, вот, французская полиция твердо уверена, что фотографы эти из русских. — А ты, что сам думаешь? — Точно пока сказать ничего не могу. Есть кое-какие соображения. Но сегодняшний взрыв на Итальянском бульваре оборвал все ниточки. — И взрыв тоже связан с русскими? — Французская полиция еще не пришла к такому выводу, но я твердо уверен, что да, связан. Этот взрыв произошел нечаянно, он был направлен не против полицейских, которые пострадали на самом деле, а против владельцев взорванной квартиры. Эти владельцы теперь перебазируются в другое место. И мне надо бы узнать в какое. — Ты знаешь, хотя бы примерно, кого искать? — Князя Барятинского с компанией. — Понятно, кажется, я смогу тебе помочь… Приходи завтра, я или сама тебе все скажу, или с человеком познакомлю. — Нина, я буду тебе крайне признателен, — Яков Платонович поднялся, чары улетучились. Баронесса Бове подала руку для поцелуя: — Как говорят в России? «Свои люди — сочтемся»? — Честь имею. — Жду завтра… — И она уплыла за тяжелую портьеру. Штольман вышел на свежий воздух ночной парижской улицы и вздохнул полной грудью. В кабинете Нинон ему даже дышалось как-то тяжело. Мимо медленно проезжал экипаж. Он остановил возницу, но вышел за квартал до гостиницы, в которой оставил Анну, желая еще пройтись и подумать. Когда подошел к гостинице, остановился и посмотрел на окна номера, в котором оставил жену. За занавесками горел свет. Отлично, значит она дома. Вдруг от двери дома напротив отделилась какая-то тень, и тихий голос произнес: — Шеф, что-то случилось? Вы сказали, что придёте утром. Яков Платонович пригляделся. — Немцов, вы? А почему здесь? — Как вы велели. Дом пять на бульваре Османа. Штольман посмотрел на угол дома. На темной табличке белели буквы. Бульвар Османа. Это он сам, в суматохе и волнениях после взрыва, не заметил адреса гостиницы, в которой принес Анну и снял номер. Значит, здесь же расположился и Петр Иванович. Ну, бывают же в жизни совпадения! Помощник, между тем, продолжал: — Борцов сменит меня под утро. Пока все спокойно. Ваша жена в номере. У господина Миронова дама. «Прогулялся!», — усмехнулся про себя Яков Платонович, вспомнив, как Петр Иванович удалялся от него по улице, как он сказал «прогуляться», весело помахивая тросточкой и заглядываясь на красивые витрины. Штольман легко взбежал по ступенькам и, счастливо улыбаясь, открыл дверь. Жена сидела за столиком, одевшись, конечно, как он представлял, в купленные обновки, и была в них сказочно хороша, но только выражение ее лица не соответствовало прелести антуража. Обернувшись на звук шагов, она радостно вскрикнула: «Яков! — но тут же требовательно добавила: — Я так давно тебя жду!» Яков Платонович сразу почувствовал, что на дворе глубокая ночь, и устало опустился на стул. Анна придвинулась к нему поближе, явно собираясь начать разговор. Но вдруг что-то в нем ее насторожило. Она принюхалась, при этом на носике образовались смешные морщинки, встала и обошла его кругом. Яков Платонович поднял было руки, чтобы притянуть ее к себе, но она ловко увернулась. — Яков, где ты был? — Анечка, — объяснять подробно не было сил, — то здесь, то там. Вот платьице тебе покупал. Анна быстро посмотрела на себя в зеркало. — Спасибо! Чудное! Постой, не отвлекай меня! Это было давно. А вот сейчас ты откуда? — Аня, какое отношение имеет моя служба к твоим расспросам? — Яков Платонович, ваша служба в два часа ночи? — Моя служба бывает и в два часа, и в три часа ночи. — Ваша служба простирается и на дома терпимости? — Причем здесь дома определенной направленности? Хотя, ты знаешь, у меня бывают дела и там. У тебя, кстати, были когда-то тоже, — напомнил он ей их встречи в веселом доме Затонска. — Меня туда приводили только интересы расследования. — Аня, у меня тоже сейчас были только эти интересы. Вот до последней минуты… — подумал, но произносить не стал. — Теперь, может, появятся и другие. — и протянул руки. Но жена была неумолима. — Так ты все-таки был в публичном доме? — Нет, Аня, я в нем не был. А почему ты так решила? — Яков Платонович, от вас за километр несет духами. И подобными ароматами пользуются женщины определенной направленности в профессии. — Аня, я, действительно, только что побывал в одном доме. Но уверяю тебя, никаких женщин легкого поведения там не было, и разговор был сугубо деловой и, по правде сказать, достаточно неприятный. Жена еще раз внимательно посмотрела на него, и в глазах у нее загорелось понимание. — Нежинская, да? Яков Платонович потерял дар речи. — Я угадала, да? Ты был у нее? — Аня, ты не сыщик, ты гений! Мы все младенцы перед тобой. — Ох, вот уж тайна за семью печатями! Любимые духи мадмуазель Нинон! Ненавижу этот сладкий запах! И за такую простую задачку получить такое признание! Вот я сейчас тебе настоящие тайны раскрою. — Аня, я так устал, твои тайны не подождут до утра? — Яков это не мои, это твои тайны. — Духи приходили? — Дух. Молодого человека, которого взорвали сегодня в доме на соседней улице. — Нашел, к кому обратиться! Аня, Аня, это я так, случайно вырвалось, — заискивающе зашептал Штольман, на всякий случай, пересаживаясь на кровать, чтобы вовремя схватить защитную подушку. — Я уже сплю, вот и говорю неизвестно что. Слушаю тебя внимательно. Продолжай. — Больше слова не скажу! И она пошла к своей стороне огромной кровати. Он перекатился и схватил, обняв за талию. Посмотрел в глаза. — Не смотри на меня. — Прости! Он тебе не рассказал, почему был привязан к стулу. — Рассказал. Они его пытали. — А кто эти «они»? — Люди. Незнакомые ему. Русские. Он плохо понимал, что они от него хотят и что ищут. Они все время повторяли слова «где деньги» и «касса». Привязали к стулу и угрожали ножом. Когда поняли, что он ничего не знает, и в квартиру никто еще не заехал, стали о чем-то совещаться на своем языке. Он услышал только слово «фейерверк». Его так и оставили привязанным, хотя он, чуя неладное, умолял их развязать и не брать греха на душу. — Аня, а вот теперь самое для нас непонятное: как они попали в квартиру и как из нее ушли? Ведь за квартирой все время велось наблюдение. — По крыше. — Что, по крыше? — Они попали в квартиру по крыше с соседнего дома. Они живут рядом. В мансарде соседнего дома. — Гениально! — Это я гениальна? — И ты, моя дорогая, тоже! Спасибо! Мы теперь знаем, где их искать. Яков Платонович резко вскочил с кровати. Сна как не бывало. — Дорогая, я выйду на минутку. Мне надо переговорить с помощниками. — Я тебя подожду. — Не жди, ложись, уже очень поздно. Ты нам, действительно, очень помогла. — Но я еще тебе не все рассказала. Остановился уже в дверях: — Дух еще что-то важное сказал? — Нет, не дух, это другое. — Тогда все другое — завтра. Ложись! Он вышел на улицу и подошел к дверному проему, в котором скрывался Немцов: — Планы меняются. Немедленно поезжайте за Борцовым, забирайте его сюда. Мы устанавливаем слежку за соседним с разрушенным домом, потому что там, скорее всего, обитают наши бомбисты-революционеры. В мансарде. Они по крышам передвигаются, поэтому полиция их не видит. Утром оповестим французов, опросим соседей, соберем улики, я уверен, что мои предположения подтвердятся. Но сегодня ночью все наружное наблюдение за нами. Штольман вернулся в номер уже под самое утро и моментально заснул, даже не успев раздеться, только голова коснулась подушки, а рука притянула к себе поближе спящую жену. Утро началось с того, что кто-то его тормошил и расталкивал, и этот кто-то все время повторял: — Проснись! Просыпайся! Она исчезла! Яков, да проснись ты, наконец! Штольман с трудом открыл глаза. Солнце уже ярко светило в окна, а над ним стояла жена, полностью одетая, в уличном костюме и, уперев руки в бока, задумчиво разглядывала комнату. Вдруг она метнулась в ванную, вышла оттуда с полотенцем, с которого капала вода. Яков Платонович взмолился: — Аня, я встаю, встаю! Меня так не будили со времен пажеского корпуса. Жена швырнула полотенце обратно в ванную комнату. — Решила попробовать последнее средство. Вокруг такие события происходят, а тебя не добудишься! — Давай, я в ванную, приводить себя в порядок, а ты рассказывай через дверь, чтобы времени не терять. Только по порядку. -Да тут все как снежный ком, друг на друга и одновременно. Первым спустился из наших номеров дядя и сообщил, что пропала Маша. Что-что? А я тебе вчера так и не рассказала. Наша знакомая по Баден-Бадену. Девушка, которую компания князя Барятинского с собой зачем-то возит. Эта Маша интриговала все Баденское русское общество: кто она такая, что делает в чисто мужской компании. Хотя, чтобы разговоров поменьше было, ей даже на улицу не разрешали выходить. Она прогуливалась только ранним-ранним утром. Или это тебе не рассказывать? Рассказывать? Одним словом, я с Машей познакомилась, она со мной поделилась, что скоро со своим поклонником или «женихом», как она его называла, поедет в Париж, а я ей оставила адрес этой гостиницы. Сказала, что мол приходи, мы с тобой по магазинам походим, я тебе город покажу. А то она девушка простая, языкам не обучена, ни по-французски, ни по-немецки не говорит. И вот, ты вчера ушел, я спустилась вниз, походила по улице, посмотрела дом, который взорвали. Что ты там бурчишь? Вернулась в гостиницу, а тут Маша сидит, испуганная, меня ждет. Она же не знала, что я в другом номере. Я и сама не знала, пока в холл не вышла, что после взрыва ты принес меня в нашу же гостиницу. То, что ты нес меня, это мне портье рассказал. Так про что я? Вот, встретила Машу, она сбежала от своей компании. Ей что-то не понравилось, я ее подробно не расспрашивала, хотела, чтобы ты сам с ней поговорил. Повела ее к дяде, и мы решили, чтобы она переночевала в моем номере, ну, том, который рядом с дядиным, который на мадам Миронову. Утром, пока ты спал, приходит дядя: он хотел узнать, как там она, постучал, дверь открыта, зашел, а там все мои вещи перевернуты, беспорядок, и Маша пропала. Я начала тебя будить, а тут еще твои помощники московские постучали. Просили тоже тебе срочно растолкать всеми правдами и неправдами, потому что, говорят, политические девушку к себе притащили. И умчались обратно на свой пост. Тут уж я пошла за полотенцем. Яков, я думаю, а не нашу ли Машу эти ваши политические украли? Уж больно все одно к одному складывается. Как раз на этих словах Яков Платонович вышел из ванной комнаты: бритый, причесанный, полностью одетый. — Спасибо, дорогая, за обстоятельный рассказ. Я пойду, посмотрю, что там у моих архаровцев приключилось, а ты тут завтракай… Но договорить ему не пришлось. Анна решительно взяла его под руку. — Яков, я иду с тобой. И только попробуй, мне отказать. Сказано это было настолько твердо, что Яков Платонович смирился. Они спустились на улицу, прошли вдоль дома и завернули за угол, чтобы попасть на Итальянский бульвар. Яков удивился, насколько хорошо жена знает дорогу, видимо, она проходила этим путем ни один раз. Сразу на углу им встретился Немцов. — Шеф, мы вызвали французов, они оцепили дом, дежурят в подъезде. Штольман осмотрел дом. Под самой крышей находилась мансарда с окнами, которые выходили на балюстраду, обрамляющую поверхность покрытия. — За окнами наблюдают? — На соседних крышах спрятались полицейские наготове. — В помещении, кто находится? — Два молодых человека и девушка. Та самая, которую мы видели вчера, и думали, что она гостья вашего Миронова Петра Ивановича. Мы были неправы? Яков Платонович отрицательно покачал головой: — Нет, она, скорее, знакомая моей жены. Так я понял из ее утреннего довольно запутанного рассказа. Кстати, а где она? Он схватился за опустевший локоть и оглянулся. — Кто? Девушка? — Нет, моя жена, Анна Викторовна! — Дама, которая пришла с вами под руку, только что зашла внутрь наблюдаемого дома. — Господи, что ей делать в этом подъезде? За мной, Немцов! Но дорогу им преградили два дюжих французских жандарма. — Не велено никого пускать. Штольман был так зол, что не мог говорить. Поэтому в переговоры вступил Немцов. — Мимо вас только что прошла дама. — Да, даму мы пропустили. — Но почему вы пропустили даму, и не пропускаете российских полицейских, которые расследуют это дело. — У нас приказ начальника. Все вопросы к нему. И жандармы показали на группу высокопоставленных чиновников, стоящих чуть поодаль. Штольман все же попробовал их убедить: — Вы только что дали пройти внутрь даме. Она моя жена, ей может угрожать опасность. — О, нет, эта дама живет в этом доме. Она была с котенком и просила занести животное в квартиру. Она всего на секундочку и сейчас должна выйти обратно. — Как же, выйдет она обратно! Наивные! Никогда не женитесь, Немцов. Пошли к начальству. Но в это время вокруг дома началось какое-то движение, загрохотало железо на крыше, засвистели полицейские свистки, раздались выстрелы. Штольман выхватил пистолет и стал вглядываться в мансардные окна. Из одного из них высунулась женская рука с белым платком, и до боли знакомый голос заверещал по-французски: — Не стрелять, не стрелять. Мы сдаемся. Яков Платонович, сметая все и вся на своем пути, взбежал на мансардный этаж. Двери были распахнуты, и из них выводили с заломленными назад руками молодого человека, девушку и его дражайшую Анну Викторовну. Причем отпускать ее никто не желал, и все его доводы, что она не относится к боевой революционной группе, что попала в квартиру случайно, разбивались о стоическую невозмутимость французской полиции. На все был один ответ: «Разберемся». Самое интересное было то, что сама Анна, похоже, совсем не хотела, чтобы ее поскорее отпустили, и принимала во всех «разборках» живейшее участие. Она давала показания сама, переводила вопросы полиции своим спутникам, как и ответы последних, уговаривала соотечественников отвечать все без утайки, договаривалась с полицией о снисхождении за дачу правдивых показаний, предлагала полицейским, какой задать следующий вопрос, или как лучше его сформулировать. К концу дня Яков Платонович уже с нескрываемым изумлением наблюдал, как при ее живейшем участии дело о боевой группе российских политических эмигрантов было, практически закрыто. Как оказалось, эта новая знакомая жены, Маша, и молодой человек, ее охранник, влюбились друг в друга. Они собирались умереть вместе, т.к. юноша понимал, что участие во взрыве грозит ему каторгой или виселицей. А когда появилась Анна, она уговорила обоих не сопротивляться и сдаться полиции, пообещав, что возьмет дело переговоров на себя и поможет избежать страшной участи, тем более, что сам он никакого действительного участия в подготовке страшного злодеяния не принимал. Другой молодой человек попробовал убежать, отстреливался, но был пойман. Оставшиеся члены боевой группы были схвачены на явочной квартире, чей адрес узнали тоже не без участия мадам Штольман. К концу дня в министерстве юстиции при огромном стечении газетчиков и репортеров всех мастей и направлений прессы был дан отчет о проведенных действиях французской полиции по обезвреживанию группы опасных преступников. Особенно французским правительством была отмечена неоценимая помощь мадам Штольман, ее энтузиазм и личный вклад в дело раскрытия сложного и опасного преступления. А когда министр юстиции самолично представил публике саму героическую мадам, то зал взорвался рукоплесканиями и вспышками магния, и щелчками фотографических аппаратов. Мадам нежно улыбалась, смущенно заправляла пряди волос за ушко и густо краснела. При этом она время от времени настойчиво кого-то искала глазами в толпе. Но после церемонии ее встречал не муж, а его верные Немцов и Борцов. — Шеф на задании, поэтому доверил нам отвезти вас в гостиницу. Но тут появился сияющий Петр Иванович: — Позвольте, молодые люди, я украду у вас мою племянницу и отвезу ее не в скучную гостиницу, а на представление в Молен Руж. Поехали, Аннет? — Конечно, дядюшка, как ты вовремя! Немцов и Борцов переглянулись, кивнули друг другу и растворились в пестрой парижской толпе.