The Greatest

      Аркхэм отвратителен по всем показателям. Ей не отвечают ни на один вопрос (Шляпник хотя бы пытался, отчаянно путаясь и скатываясь на откровенную ложь), её вечно держат связанной взаперти (Шляпник разрешал ей гулять под присмотром), кровь берут по графику три раза в день (Шляпник напрочь забывал и сбивался со счёта, и у него не было шприцев с такими хищными иглами). Алиса теряет счёт времени и уже почти надеется на то, что брат и вправду как-нибудь навестит её (так ей паршиво), но неделя минует за неделей, а к ней никто не приходит.       Долгими, мрачными, словно в склепе, ночами она то и дело резко просыпается и не может понять, что способно потревожить её покой. Стоны и непрекращающиеся жалобы других подопечных «Индиан Хилл» уже давно стали привычными, нет, её явно беспокоит что-то другое. Шляпник, догадывается Алиса; она всю жизнь зависела от него и продолжает ждать его появления, несмотря ни на что. Разве мог бы брат забыть о ней, когда она столько времени оставалась центром его существования? В её сознании пульсирует мысль о необходимости увидеть его, коснуться... а потом было бы так легко снова стащить ключи. По сравнению с «Индиан Хилл» даже эта западня показалась бы раем.       Не только Шляпник контролирует Алису, и ещё большой вопрос, кто из них сильнее воздействует на другого. Каждый раз, просыпаясь и вглядываясь в бездну противоположной стены своей палаты, Алиса убеждает себя, что ей лишь чудятся отчаянные крики брата, кровь от пуль исправно работающих охранников и чёткие, монотонные особые приказы Хьюго Стрэнджа полностью изолировать Алису Тетч и при необходимости избавиться от одержимого ей Джервиса, не представляющего никакого научного интереса.       ***       Оказавшись на свободе, Алиса почти сразу чувствует перемену. Шляпник наверняка уже напал на след, с его-то одержимостью и интересом к любым паранормальным явлениям – а именно таким можно считать побег из Аркхэма. Алиса знает, что угроза уже близко, но она слишком слаба и не может вырваться из-под контроля Фиш Муни, освободившей «лабораторных крыс» доктора Стрэнджа, а, вырвавшись, немедленно попадает в новый переплёт.       Алисе двадцать один, и она больше не верит в Страну Чудес. Она избегает внимания незнакомцев и держится подальше от острых предметов без посторонней помощи. Только Шляпник начинает играть с ней в прятки, и каким-то образом ему удаётся вычислять ход её мыслей. Неужели он всё-таки сказал правду об их отношениях, сокрушается Алиса и с трудом избавляется от наваждения. С исколотыми венами её принимают то за наркоманку, то за воровку, и Алиса почти уверена, что знает название своего наркотика.       Тебе нужен кто-то, кто будет любить тебя. Заботиться о тебе. Защищать тебя.       ***       Алиса решает остаться в Готэме, потому что находит в букинистическом магазине то самое редкое издание сказки, которое они с Джервисом безнадёжно истрепали в детстве. Она нигде не называет свою фамилию, но Великий Тетч гремит по её следам всё более изощрёнными представлениями.       Алиса всё быстрее ускользает от него. Джервис всё чаще бросает людей с крыш небоскрёбов и под колёса поездов. Затаиться оказывается ещё сложнее, чем выживать без его постоянных гонораров из баров с дешёвой публикой.       Ни деньги мафии, ни богатые арсеналы оружия, ни купленные политики – никто и ничто не спасёт этот проклятый город.       ***       – Он придёт, – обещает Алиса, и её руки всё ещё дрожат после пережитого. – Теперь он точно знает, что я здесь, с вами, это вопрос времени.       – Нападёт прямо на полицейский участок? – Джеймс Гордон с сомнением вскидывает брови. Интересно, что после первого столкновения со Шляпником он уцелел именно чудом; задержись Алиса буквально на минуту, и он бы уже летел с небоскрёба – слишком быстро для человека достаточно самоуверенного и мужественного на вид.       – Он не только вас подчинит своей воле, – объясняет Алиса неестественно спокойно. Она потрясена, обнаружив брата после стольких лет разлуки таким ожесточённым и сильным.       Полицейские могут отрицать угрозу, сколько им вздумается, вот только Шляпник запросто загипнотизирует целую свору, чтобы разнести весь участок в её поисках.       ***       Поздно, слишком поздно. Алиса понимает, что самоубийство не выход: нет никаких гарантий, что он не доберётся до её тела и не отравит город, и всё же одного взгляда на него хватило, чтобы восстановить заброшенную связь.       Брось пистолет. Останься со мной. Испытай.       Алиса знает, что никто из полицейских не сумеет её защитить, и не так уж уверена, что это необходимо. Гордон – самый принципиальный, и он попался на крючок легче, чем она ожидала, а это означает, что город действительно прогнил насквозь и не стоит борьбы.       Круг замкнулся. Если сопротивляться нет смысла, можно и убить себя сразу. Алиса ищет в участке нож или ещё что-нибудь опаснее и внезапно представляет себе полицейских, фотографирующих её окровавленный труп, новых жертв и панику, распространяющуюся по городу быстрее вируса.       Она кричит так громко, словно не боится, а надеется, что брат немедленно явится на шум из соседней комнаты.       ***       – Можешь меня не связывать, я не убегу, – рискует Алиса, как обычно, в итоге оставшаяся наедине со своей главной проблемой. У неё только один шанс – заболтать его, хоть как-то отвлечь, лишить бдительности, дальше загадывать опасно.       – Почему? – Шляпник кажется искренне удивлённым.       – Мне некуда бежать, ты весь город разнесёшь, а у меня нет денег, не у полицейских же просить, – выдавая эту тираду, Алиса почти ужасается её безнадёжности и едва не прикрывает рот ладонью.       – Опять говоришь то, что думаешь,* – сочувственно замечает Шляпник, правда, ведущийся и не прикасающийся к ней.       Алиса внимательно изучает их комнату – тонкие стены, словно из картона, неспособные защитить их от разверзшегося в Готэме ада; стол с таким количеством чашек, будто у них тоже всегда пять часов, требующие свежего чая. Это так похоже на Джервиса, которого она знала, что на мгновение Алиса позволяет себя обмануть.       – Хочешь пеканового пирога? – неожиданно спрашивает Шляпник, однако вокруг, к огромному разочарованию Алисы, не видно никаких коробок.       – Не вежливо предлагать то, чего у тебя нет, – она упрямо продолжает игру, потому что и шприцев не видно тоже.       Тогда Шляпник исчезает в соседнем помещении (где наверняка обретаются их «охранники») и возвращается с пирогом наперевес. Сомнений нет – пирог восхитительно пахнет ванилью и настоящим, горьким шоколадом, этот аромат из детства Алиса не спутала бы ни с чем.       – Серьёзно? – уточняет она. – Ты столько времени издевался надо мной, а теперь хочешь откупиться пеканами?       – Попробуй хотя бы, – наконец произносит вслух эти слова Шляпник. – Если уж на то пошло, ты тоже была не так добра ко мне.       – Ты ни разу не навестил меня в «Индиан Хилл», – продолжает Алиса обречённо, словно это было самой серьёзной проблемой. – Ты обещал.       – Я пытался! – взвивается Шляпник почти оскорблённо, к ужасу Алисы, подтверждая её подозрения об истинных причинах постоянных ночных кошмаров в Аркхэме.       – Ты бросил меня, едва появилась возможность, – Алиса беспомощно качает головой. – Ты убьёшь меня, чтобы забрать всю кровь. Ты только и ждёшь моей смерти, чтобы оказаться рядом.       – Алиса! – потрясённо выдыхает Шляпник, и она рыдает над своими несбывшимися надеждами.       ***       Шляпник – на редкость хороший слушатель; Алиса это знает, потому что утешать её зачастую тоже было больше некому. Он то и дело испуганно восклицает, бурно реагируя на каждую фразу. Пока Алиса, захлёбываясь словами, обрушивает на него все ужасы Аркхэма, Шляпник просто места себе не находит от переполняющих его эмоций.       – Это была ошибка! – повторяет он с такой частотой, словно в этот раз Алиса настроила его сердцебиение в такт несуществующим часам.       Алису шокирует ход собственных мыслей, и она нарушает главное правило. Шляпник выглядит искренне изумлённым её рассказом, но, прежде чем она успевает предпринять хоть что-нибудь, Джервис осторожно дотрагивается до её руки, и они оба замолкают.       Может быть, импульс испытать тоже не был односторонним?..       – Нам нельзя было разлучаться, теперь ты мне веришь? – шепчет он одними губами, и Алиса с подозрением косится на шприцы, разложенные на соседнем столике.       – Конечно, – соглашается она и даже не морщится, когда он пафосно целует её ладонь, в следующий же миг погружаясь в спасительное забытье.       ***       – Ты был прав, – наконец заявляет Алиса, уже не задумываясь о том, лжёт она или нет, и несчастно шмыгая носом. – Все они считают нас монстрами, и меня тоже, но ведь я ничего не сделала, я не виновата, что родилась такой…       – Конечно, – поддакивает Шляпник, относительно успокоившись, и участливо протягивает ей чашку с жасминовым чаем.       – Ты что-то знал о родителях и не сказал мне, – Алиса откровенно пользуется его слабым местом. Брат никогда не выносил её слёз, и сейчас он необычно растроган.       – Тогда я знал не больше твоего, – Шляпник нервно щёлкает крышкой часов, словно боится пропустить, когда наступит ровно пять, и тоже пьёт чай. – Видишь ли, моя дорогая, мы с тобой – лишь катализаторы. Мне никогда не удалось бы заставить кого-то прыгнуть с крыши, если бы этот человек сам ценил свою жизнь, а не считал её никчёмной. Эти двое за стенкой просто наслаждаются, выполняя любые жестокие приказы, потому что прежде слишком долго держали себя в руках.       – Но мама не была чудовищем, – осторожно возражает Алиса, не уверенная, что он её услышит.       – Мама раньше других догадалась, в чём секрет, – с лёгкостью передразнивает её интонацию Шляпник. – И она пришла в ужас, когда поняла, что твоя кровь меня не изменила. Нас она так и считала уродами, но, увидев мир после заражения, она больше всего возненавидела отца. Ей легче было обвинить кого-то другого в том, что с нами произошло.       – Тогда как ты заставил меня… – Алиса хмурится, озадачившись так серьёзно, будто его словам можно было бы верить. – Если я не испытываю к тебе этого?       – Задай себе другой вопрос, – Шляпник улыбается, и теперь Алиса почти ненавидит его – и его дурацкий цилиндр, и его руки с длинными, словно у пианиста, пальцами, и его глаза, прожигающие насквозь. – Если ни в чём происходящем нет смысла, то ничто не мешает выдумать какой-нибудь смысл, верно?