Пленница

Место, куда нас хотел затащить Егор, было не то кальянной, не то баром, не то ночным клубом. Я сама так и не поняла. «Underhound» — гласила вывеска на входе. Мой мозг отказывался воспринимать, чем провинилась собака породы Хаунд и что было «под ней», поэтому идею перевести название я оставила. Вообще заведение было неплохое: мигали неоновые лампы, из колонок лилась незамысловатая танцевальная музыка, в воздухе витали запахи различного табака и алкоголя. Это все было невероятно здорово, но совсем не про меня. Запах табака был слишком сильным, из-за музыки болела голова, ну, а алкоголь я вообще никогда особо не любила. Где моя уютная комната и книга? Так, Кремлева, оставить такие мысли. Ты отмечаешь приезд друга. — Здесь офигенно, — Юлька улыбалась, заказывая бармену три шота текилы, — Егор, а как ты смог нас протащить? — Секрет фирмы, — блондин подмигнул Юле и приветливо помахал рукой кому-то в толпе. Кажется, Егор в свои семнадцать был завсегдатаем подобных мест и совершенно не имел проблем с охраной. И как вообще нас отпустили сюда? Ах да, я же ночую у Юли, а она у меня. То, что наши мамы дружили скорее всего должно было испортить наши планы, однако, подобные фокусы мы проворачивали часто и безнаказанно. Я опрокинула алкоголь в себя, последовав примеру Егора, он неприятно обжег горло, но по телу сразу разлилось тепло. Может, не все так плохо? После трех или четырех шотов текилы, «Underhound» стал необычайно прекрасным местом. Юля и Егор о чем-то увлеченно болтали, а мне стало скучно, поэтому я пошла на поиски новых знакомых. В здравом уме в половину второго ночи в клубе, я бы никогда не пошла к посторонним людям. Да что тут говорить, я бы и в клубе-то не оказалась. Но сейчас мне было весело и хотелось приключений. — Гера, позвони Киту, где его носит? — ныла миловидная брюнетка, сидящая на темном кожаном диванчике. По виду, она была довольно сильно пьяна. — Катя, он же сказал, что будет через полчаса! По-моему, тебе хватит, ты пьяная — такая зануда, — протянул сидящий рядом с ней парень. Меня сразу привлекла его внешность. Темные волосы, уложенные гелем, тоннели в ушах, длинная серая туникообразная майка, белые джинсы и черные гриндерсы. — О, куколка! Что интересного? — улыбнулся парень. Я не сразу поняла, что обращаются ко мне. Девушка ударила спутника по руке. — Я тебе не куколка! — рявкнула я незнакомцу, удивляясь тому, что мои способности к внятной речи до конца не испарились. — Ты одна? Давай к нам! Я Катя, — девушка протянула мне руку и показала на кресло рядом с ней, — Это мой парень Гера. Он всегда такой, не обращай внимания. Я присела на диванчик и через полчаса уже вовсю общалась с новыми знакомыми. Катя мне сразу понравилась, оказалось, что ей двадцать, что учится она на журналиста и подрабатывает моделью для фотосъемок своего парня. Гера, или Герман — фотограф, работающий на человека, который уже упоминался в разговоре и именовался Китом. — Обычно, когда девчонки меня видят, они визжат: «Да это же Гера Штерн!», странно, что ты даже не знаешь меня, — темноволосый улыбнулся и, заметив мой удивленный взгляд, добавил, — Не спрашивай. Мой отец немец. Гера рассказал, что в основном снимает моделей для рекламы автомобилей вышеупомянутого Кита, который являлся совладельцем бизнеса по продаже иномарок. — Слушай, Рири, ты не хочешь сняться рядом с крутой тачкой? — я подумала, что он шутит, но Герман предлагал вполне серьезно. Заманчиво настолько, что даже глупое прозвище меня не смутило. Наверное, Гера увидел в моих глазах сомнение (хотя скорее всего это было просто отражение кальянного дыма), поэтому он спешно заверил меня, что я могу подумать и протянул мне визитку. — О, еще гости! — хлопнула ладонями Катя, — Привет! К столику подходили Егор и Юля. — Пора нам ее забрать, — подруга с обворожительной улыбкой подняла меня и, взяв под руку, направилась к выходу. Последнее, что я помню, это радостных возглас Кати: «Леша, Кит, ну наконец-то!» и появление в баре двух мужских силуэтов, один из которых мне показался знакомым. — Ооо, ну почему так болит голова? — простонала я, продирая глаза. Обнаружив себя у Егора в комнате, я увидела мирно сопящую рядом подругу и чуть поодаль хозяина комнаты. Сколько же я вчера выпила? Спустя несколько недель, Никита Андреевич прочно обосновался в нашем классе. За школой он курил с мальчишками, отпускал шуточки в адрес девчонок, от которых они так и млели, что смотреть было тошно. Иногда, особенно по понедельникам, он приходил в школу после бурных выходных, давал нам самостоятельную и, уронив голову на сложенные на парте руки, просто спал. В общем, класс его принял. Учитель давно уже разрешил называть себя по имени, но я вечно сбивалась и путалась, поэтому предпочитала вообще к нему не обращаться. Отношения с ним у нас так и оставались натянутыми: перед одноклассниками он не упускал возможности подколоть или зло пошутить надо мной, тогда как на индивидуальных занятиях он был просто душкой. Я давно оставила попытки понять его поведение, поэтому просто плыла по течению. В четверг я шла в школу, как на праздник. Уж не знаю почему, но настроение было замечательным. Омрачало его только то, что после уроков мне нужно было остаться и переписать тест по математике. В ней я никогда не была особо успешна, но так или иначе вытягивала себя на пятёрки, поэтому вызубрив векторы, я решила попытать счастья. Шесть уроков пролетели незаметно. — Удачи, Рит! — улыбнулась Румянцева, — Если что пиши, я помогу, чем смогу. Я обняла Юлю и, напевая что-то приставучее себе под нос, отправилась пересдавать математику. Если бы я знала, что меня ждет, я бы никогда не пошла туда. Дверь в четырнадцатый кабинет почему-то не открывалась, поэтому мне пришлось приложить массу усилий, чтобы дернуть ее сильнее. Открыв дверь, я оторопела. На парте лежала какая-то десятиклассница, а мой математик кусал и облизывал соски ее девичьей груди. Штаны его были спущены, он входил в нее рваными толчками, отчего девушка стонала и вцеплялась побелевшими пальцами в края парты. Мой математик занимался сексом с ученицей. — Извините, — сдавленно пробормотала я и ринулась прочь из кабинета. Я бежала, пытаясь унять дрожь во всем теле и забыть отвратительные картины, которые мелькали перед глазами. Он нагнал меня почти у лестницы. Остановился, тяжело дыша, и посмотрел с такой яростью, что мне стало страшно. — Кремлева, слушай меня, — он говорил резко, нависая надо мной так, что я боялась пошевелиться, — Я не знаю, зачем тебя понесло в мой кабинет, но если хоть одна душа… Слышишь меня? Хоть одна душа узнает о том, что ты видела, с золотой медалью можешь попрощаться. Он с силой ударил кулаком по стене. Белая как мел, я не могла даже дернуться. — Если до меня дойдут слухи, девочка, а они до меня дойдут, то ты никогда не выпустишься из этой школы. Никогда. Поняла меня? Он рыкнул, нависая еще больше. — Поняла, — сквозь подступающие слезы прошептала я и побежала. Я бежала, не разбирая дороги, не заботясь о том, видит ли меня кто-то. Слезы текли из глаз, меня била дрожь. Добежав в другое крыло школы, я опустилась на пол в рекреации под лестницей. В пересменок в здании не было никого, но все равно я предпочла спрятаться. Мне казалось, что он побежит за мной, что будет снова кричать. Мне было страшно. — Маргарита? — кто-то подошел ко мне, — Господи, что случилось? Я вздрогнула, когда Никита поднял меня на ноги. Обняв за плечи, он отвел меня в наш классный кабинет. Он закрыл дверь и предложил мне сесть, но я замотала головой. Литератор стоял в метре от меня и испытующе наблюдал за моим состоянием. Внезапно он сократил дистанцию, и я оказалась в кольце сильных мужских рук. Казалось бы, это должно было меня успокоить, но вызвало еще один неконтролируемый поток слез. — Марго, ну же, девочка, успокойся, — шептал он тихим, обволакивающим голосом и гладил меня по голове, — Не бойся, все хорошо, я рядом с тобой. Через какое-то время я смогла наконец прийти в чувство и залпом осушила стакан воды, который предусмотрительно дал мне учитель. — Ты расскажешь мне, что случилось? — Никита уже сидел на стуле и обеспокоенно смотрел на меня. Срывающимся, будто не своим голосом, борясь с подступающими слезами, я рассказала ему то, что произошло. Я видела, как заходили его желваки, как он сжал кулаки до того, что костяшки побелели, я видела ярость, плескавшуюся в его глазах. Почему он так беспокоился обо мне? — Маргарита, иди домой, пожалуйста, — он взял в руки мои ледяные ладони, — Я поговорю с математиком. Ничего не бойся, он не посмеет тебе что-то сделать. Мы сидели с минуту, мои ладони в его, и молчали. Я нарушила тишину первая. — Спасибо, Никита, — пожалуй, это был первый раз, когда я назвала его по имени. Он проводил меня до дверей школы, несколько раз переспросив, в порядке ли я. Мы попрощались. Обернувшись, я увидела, как изменилась его походка, как он буквально летел вглубь здания. Спасибо, Никита… Андреевич. Домой я дошла, будучи в прострации. Мама что-то готовила, видимо пробуя новый рецепт, поэтому бросив мне привычное «как дела» и получив в ответ «нормально», она удовлетворилась этим. Меня все еще знобило, поэтому не снимая одежды, я залезла под одеяло. В памяти всплывали картины того, что было в школе. Но, к моему удивлению, не те, что мне довелось увидеть в кабинете математики, а другие. Никита обнимает меня…гладит по голове…держит мои ладони. По телу разливалось приятное тепло, а лицо осветила улыбка. Нет, я вовсе не была влюблена в него, как все мои одноклассницы, но он проявил сочувствие ко мне, решил мне помочь. Это впечатляло. Я даже готова была ему простить ту фразу в музее и все его неприятные подколы. Постепенно проваливаясь в неглубокий беспокойный сон, я видела красивые серебряные глаза, лучащиеся добротой и чем-то непонятным, еще неразгаданным. Нет, я не была в него влюблена. Он просто поступил по-человечески. Осень наступала стремительно. Шли затяжные, серые дожди, от которых нигде нельзя было укрыться. Я шла из магазина, замечая лица прохожих: все, как одно, землистого цвета, загруженные и спешащие. Яркую летнюю одежду сменили темные кожаные и тонкие куртки на синтепоне. Наверное, я странно выделялась из толпы. Люди часто оборачивались, видя мою морковную куртку и травянисто-зеленый зонт. Да, я любила вещи, которые видно издалека, особенно, когда вокруг все подернуто маревом графитового цвета, а природа теряет свое летнее убранство. В наушниках играло что-то ненавязчивое, популярное, а мои мысли витали где-то поближе к нашему литератору. Прошла уже неделя, и никаких проблем с математиком у меня не было, особого внимания от него тоже не наблюдалось: оценки учитель выставлял объективно, а я его, в общем-то, нисколько не интересовала. Не знаю, что сказал ему Никита, но это определенно сработало. В голове сразу же возникло воспоминание того момента, когда я попыталась его поблагодарить. — Никита… Андреевич, спасибо, — я запиналась и сжимала в руках ручку, — за то, что вы сделали для меня. Я не знаю… Он прервал меня, смотря прямо в глаза. — Марго, зови меня по имени, а то я чувствую себя ужасно старым, — он мягко улыбнулся, — И вообще, ничего я такого не сделал. Сейчас все хорошо? Я кивнула. — Вот и прекрасно, — его улыбка тут же приобрела дежурный характер, взгляд переместился на класс, — Шевцов, а ну иди-ка сюда вместе со своей работой! Приняв решение больше не отвлекать учителя, я поспешила покинуть класс. Почему-то сейчас этот эпизод вызывал у меня улыбку. Возможно, я относилась к Никите предвзято сначала (надо сказать, что называть его по имени в мыслях куда легче, чем в реальной жизни), но сейчас я полностью уверена, что он замечательный. Он умный, добрый, отзывчивый, всегда поможет, вспомнить хотя бы сколько раз он уже выручал наших мальчишек на ковре у директора. Каждую среду мы ведем потрясающие литературные беседы, от него столькому можно научиться, объем его знаний просто поражает воображение. Я уважала его, хотела быть похожей на него и была уверена, что именно благодаря Ефремову, буду блистать на олимпиаде. — Да ты никак влюбилась в нашего литератора? — усмехнулась Юлька, когда я поделилась с ней своим восхищением. — Как же ты не понимаешь? — я удивленно уставилась на подругу, — Он же просто невероятный педагог! Да я даже не смотрю на него, как на мужчину! И это была чистая правда. Точнее, мне самой хотелось так думать. Конечно, он был хорош собой, и я часто невольно отмечала, как он был одет или как на его щеках появлялись ямочки, когда он смеялся. Но меня привлекал в нем в первую очередь уровень интеллекта, не знаю, как остальных особей женского пола нашего класса. Казалось, ничто не могло испортить моего мнения о нем. Оказалось — могло. После шестого урока в тот день я вспомнила, что забыла забрать у Никиты список стихотворений, которые нужно было заучить. Я уже предвкушала момент, когда прочту список и скажу, что несколько из них я уже знаю. Мне нравилось видеть его удивленное выражение лица, когда его ожидания по поводу моих знаний не оправдывались. Дверь кабинета была приоткрыта, подойдя ближе я услышала, что Никита говорит по телефону. Подслушивать, разумеется, нехорошо, и я уже порывалась отойти от двери, как услышала то, от чего сердце болезненно сжалось. — Какой девчонки? А, той, которую тогда на выставке встретил… Да вот теперь не знаю, что с ней делать. Сомнения отметались, речь шла обо мне. — Влюбил ее в себя, а теперь она напридумывала себе непонятно что, настроила розовых замков, я же вижу, как она на меня смотрит… Глаза начало щипать. Ах вот оно что… — Да вздумалось идиоту поиграть. Мне было интересно, насколько быстро на меня клюнет такая, как она. Доигрался. Дальше разговор я не слышала. Ноги несли меня прочь из школы, глаза застилали слезы. Как он мог? Как он мог так поступить? Он играл со мной? Значит весь его интерес к моей персоне, наши долгие разговоры о литературе и жизни — все это было лишь попыткой поймать меня на удочку? Но самым обидным было то, что ты, Рита, повелась, как самая настоящая дура, ты дала ему завладеть твоей головой, получить твое расположение, и что самое жуткое — Никита оказался прав — он не был для тебя просто учителем. Влюблена? Нет, упаси Господи, но была близка к этому. Ненависть кипела во мне, и в тоже время было безумно больно. Я безвольно опустилась на лавочку на полпути домой, тело сотрясали рыдания. Меня обманули, предали мое доверие, растоптали и унизили. Постепенно всхлипы стихли, трезвый рассудок вернулся ко мне. Как бы мне не было больно от собственных ожиданий, превратившихся в крошево, я понимала, что сама нарисовала ему ореол, сама создала тот образ, который стал для меня дорогим. Пора распрощаться с иллюзиями. Никита никогда не узнает, что я стала свидетелем этого разговора. Но теперь я поведу свою игру.