Пленница

По дороге к репетитору, я набирала телефон Геры. Трубку он взял почти сразу же. — Привет, узнал? Это Рита, мы встретились в Андерхаунде. — Привет, красотка. Неужто ты решила принять мое предложение? — Угу, — я закатила глаза, услышав обращение, — Когда подъехать? — Приезжай часов в семь сегодня, адрес сзади на визитке. Сможешь? Я пробормотала короткое «да» и отключилась. Настроение сразу улучшилось. Полтора часа занятия у репетитора по праву тянулись кошмарно долго. Господи, родители, объясните мне, зачем я углубленно изучаю право, если сдавать на ЕГЭ нужно будет обществознание? А, впрочем, право мне даже нравилось, но было явно не тем занятием, которому я готова посвятить свою жизнь. На самом деле меня всегда привлекала литература. В ней было все: глубина мысли, ответы на всевозможные жизненные вопросы, а главное, возможность думать и рассуждать, интерпретировать факты по-разному. Когда я только начала заниматься олимпиадой по литературе, родители были категорически против. Мол, почему не право… Через склоки и ругань мне удалось отстоять свое право заниматься любимым делом, в чем мне несказанно помогла победа на области. Все-таки первые места, золотые медали, грамоты и прочие награды были как красная тряпка для быка для моих родителей. После Стаса, бесконечно успешного и во всем оправдывающего ожидания моих родителей, право участвовать в олимпиаде пришлось буквально выгрызать. Однако я это сделала. И сейчас, направляясь в сторону остановки по уже окутанной сумраком улице, я думала: а не связать ли мне свое дальнейшее образование с литературой? Подобные мысли сразу же испарились, как только я вошла в здание-свечку и поднялась на пятнадцатый этаж, где располагалось «царство Германа», или фотостудия, если проще. — О, Рири, — улыбнулся мой новоиспеченный друг, — готова к фотосессии? — Если только ты прекратишь меня так называть, — съязвила я, — Кстати, никаких бикини, я на порнографию не подписывалась. Герман рассмеялся. — Девочка, у нас тут серьезное заведение. Ты бы знала, какие люди приходят за нашими тачками. Я не снимаю полуголых девиц в купальниках. — Вот и отлично, — я улыбнулась, из соседней комнаты вышла Катя, жестом приглашая меня внутрь. Комната, или если точнее, гардероб, был внушительный. Сотни, а может и тысячи дорогих платьев, брюк, блузок и обуви были аккуратно развешаны вдоль стен. На одной из них красовалось огромное зеркало. — О, Боже… — я просто потеряла дар речи, — Это невероятно, Кать. — Знаю, со мной так тоже в первый раз было, — девушка улыбнулась, — вот, я кое-что для тебя приготовила. Катя протянула мне бежевое кожаное платье-футляр, с красивым вырезом и черные туфли на шпильке. Я оделась. Платье сидело как влитое, потрясающе подчеркивая грудь и талию. — Я угадала с размером, — Катя обрадовалась, — Садись, сейчас придумаю что-нибудь с макияжем и прической. Через час Катиных стараний, я была во всеоружии. Великолепный классический макияж: тонкие стрелки и красные губы, волосы собраны в высокий хвост, предварительно завитые в аккуратные локоны. — Ты просто настоящая кукла, — восхитился Гера, когда увидел меня, — проходи в павильон. Неловко передвигаясь на высоченных каблуках, я зашла в другую комнату, которую комнатой назвать язык не поворачивался. Скорее это был зал, огромный. Везде стояли светоотражатели, свет был направлен из десяти разных источников — проекторов под потолком. В середине стояла новенькая серебристая Феррари. Поначалу я была очень зажатой, наверное, как и все, когда фотографируются, да еще и рядом с такой машиной. Однако через несколько десятков кадров мне удалось проникнуться образом бизнес-леди. — Умница, красотка, — Гера отсматривал кадры, — Ты отлично поработала. Значит ли это, что я могу тебя приглашать еще в качестве модели? Я рассмеялась. — Шутишь? Конечно же, мне безумно понравилось! Телефон надрывался, оповещая об очередном звонке мамы. Сколько я из пропустила? Черт, восемнадцать. — Рита, где тебя носит? — по голосу мама была в ярости. — Мам, я … задержалась у Егора. Мы делали проект по биологии. — Могла бы и предупредить. Я уже и Свете звонила! Давай быстро домой. — Хорошо, — Слава Богу я не сказала, что у Юли, раз мама уже звонила ее маме, значит действительно я заставила ее волноваться. Запихивая поглубже чувство вины, я была уверена в том, что правду маме знать не стоит. Она все равно этого не поймет и уж точно не поддержит. Насколько же повезло тем девчонкам, которые общаются с мамами, как с подругами. Нет, маму я обожала, но мне часто не хватало теплоты, разговоров, возможности с ней чем-то поделиться. Казалось, ее интересует только мое здоровье и успеваемость. Мама, а знаешь ли ты, что у дочери на душе? Сентябрь был почему-то необыкновенно холодным. Я шла к остановке, кутаясь в серый драп нового пальто. Мысли непроизвольно возвращались к Никите. Я горела местью, действительно горела. Но это блюдо нужно подавать холодным, ведь так? Я собиралась пойти в наступление. Если он думает, что я влюблена в него, а он в этом буквально уверен, пусть получит то, что хочет. Как яхту назовешь, так она и поплывет. Влюбил меня в себя, говоришь? Что ж, покажу тебе влюбленную девушку. Только ты сам правильно сказал: «что с этой любовью делать?» Разбираться придется самому. Фонари ярко освещали улицу, а в моей голове роилось столько мыслей, что внятную стратегию избрать никак не удавалось. Начну с внешности, пожалуй. Наутро я встала специально на час раньше. Завила волосы в аккуратные локоны. Сама удивляюсь, как у меня так хорошо получилось собственные волны превратить в упругие, красивые кудри. Нанесла макияж, стараясь повторить тот, что вчера делала Катя, но помаду чуть менее яркую, иначе даже мне не избежать замечания от завуча. Почти готовая к выходу, я оглядела себя в зеркало, оценивая результаты своих трудов. На меня смотрела симпатичная девушка, с русыми кудрями, одетая в белую шелковую блузку, темно-синюю миди и черные ботильоны на шпильке. Несомненно, такой образ и макияж добавляли мне несколько лет. Что ж, посмотрим, произведет ли такая Маргарита впечатление на Никиту Андреевича? В класс я вошла за несколько минут до звонка, поймав на себе удивленные взгляды некоторых одноклассников. Юля приветливо махнула рукой. — Отлично выглядишь, — она улыбнулась, когда я заняла свое обычное место рядом за партой, — С чего вдруг ты решила изменять балеткам и оксфордам? — Просто захотелось выглядеть поярче, — я не заметила подошедшего Егора. — У тебя получилось, Кремлева, — засмеялся друг и иронически произнес, — Ты затмишь даже солнце. Я успела послать ему воздушный поцелуй и раздался звонок. В класс вошел Никита, как всегда гладко выбритый, одетый с иголочки и в приподнятом (о, я уже ожидаю садистские индивидуальные блиц-опросы) настроении. — Зря ты так с ним, — прошептала Юля. — С кем? — кажется, я слишком увлеклась. — С Егором, он же влюблен в тебя, — она говорила с какой-то тонкой, едва видимой грустью, будто знала гораздо больше того, что было на поверхности. — Юль, мы друзья, — тема мне не нравилась, и если честно я ожидала того, что Никита наконец спросит кого-то, и нам придется замолкнуть, — Причем с четвертого класса. Я не хочу терять эту дружбу, слишком она дорога. — Кремлева, Румянцева, я смотрю поговорить очень хочется? — голос его был раздраженным, и куда девалось приподнятое настроение? — Что-то я давно одну из вас не слышал, Марго, марш к доске. — Рита, — прошипела я и направилась в сторону учительского стола. Никита внимательно оглядывал меня. Неужели заинтересовала? Даже больше, чем пресловутые ножки Чайковской или третий размер груди Емельяновой? — Ну, Марго, расскажи мне особенности поэтики Бальмонта. Я удивленно заморгала. — Но, Никита… Андреевич, мы сейчас не это проходим! — Возмущения прибереги для апелляции на олимпиаде, — он усмехнулся, — Ты должна это знать. Глаза Никиты полыхнули недобрым стальным огоньком. Вот черт! Я моментально вспомнила занятие в прошлую среду, когда он сказал мне, что эссе по поэтике Бальмонта нужно переделать, потому что указаны неверные особенности. Но он задал на эту среду, а сегодня только понедельник. Каков подлец. Я стояла, не в силах вымолвить и слова, в голове судорожно скакали мысли, но ни одна из них даже отдаленно не касалась Бальмонта. — Садись, Марго, два, — он улыбнулся, черт дери, улыбнулся! Или мне показалось? — А еще говорят олимпиадница. Щеки предательски заалели, так опозориться перед всем классом… Со мной еще никогда такого не случалось. Проходя к своей парте, я видела удивленный взгляд Егора, сочувствующий Юли, триумфальный Лизы Чайковской и радостный Карины Ульянцевой. И ты туда же, Карина? Вот от тебя не ожидала. На оставшееся время урока я просто не обращала внимания ни на Никиту, ни на одноклассников, ни на что-либо еще. Полностью погруженная в свои мысли, я сидела и пыталась понять: зачем он вызвал меня, заведомо зная, что я ничего путного не отвечу. Со звонком пришла и запоздавшая мысль… Конечно, это всего лишь догадка, но я была почти уверена в ее правильности. Он хотел, чтобы я испытывала к нему ярость. Чтобы ненавидела его. Конечно, это ведь самый простой способ избавиться от наивной влюбленности. Заставить девушку разочароваться в предмете обожания или испытывать к нему ненависть или ярость. Хороший ход, несомненно. Да только вот проблема: хорошие девочки влюбляются в плохих мальчиков. Закон подлости в студию. А раз я в его глазах наивная серая мышка, умная, но забитая, значит влюбиться в него еще больше будет самой логичной реакцией. Именно это я и сделаю, точнее создам идеально продуманную красивую картинку, в которую заставлю его поверить. Самым страшным, однако, было другое. Значит это только начало. Если Никита решил вызвать во мне бурю негатива, он продолжит травлю. Главное, не сломаться, ведь даже этот провал больно ударил по самолюбию. Нужно быть готовой, идеально готовой ко всему, что он может противопоставить мне. Осталось понять, как мне превзойти умом того человека, которым я восхищалась еще буквально на прошлой неделе. Никак, очевидно. Однако стараться делать больше того, что он задает, я могу, а на совсем не относящиеся к школьной программе вещи учитель времени тратить не станет, значит не все еще потеряно. Настроение сразу поднялось, и пусть я, возможно, придавала этому слишком большое значение или попросту выдумывала то, чего не было на самом деле, я в это верила. Пусть битва проиграна, но война, Никита Андреевич, еще не окончена. К нашему индивидуальному занятию в среду я была готова. Эссе переделано, стихотворения выучены назубок, книга прочитана вперед и даже заготовлено пару новеньких вопросов для разбора. Ну, война войной, а хорошо выглядеть нужно всегда, поэтому подбирая сегодняшний образ, я задержалась у зеркала на целых двадцать минут. — Заходи, — бросил учитель, напряженно изучая экран своего телефона, — Тесты на столе. Странно. Ни одного взгляда в мою сторону, ни дежурного «как дела», ничего… Да уж, Никита Андреевич, ты действительно решил сменить стратегию. В этот же момент в голове возник второй голос: «Рита, мир не вертится вокруг тебя, быть может он реально чем-то загружен!» Это было больше похоже на правду, серьезно, я напридумывала себе невесть что. Зазвонил его мобильный, Никита дернулся, как ошпаренный и вылетел из класса, хлопнув дверью. Листы с заданием разлетелись по всему кабинету, поэтому мне пришлось подняться и собирать их. Поднимая лист, улетевший к самой двери, я услышала его шаги и то, что он раздраженно говорил в трубку: «Настя, я уже сказал тебе все. Мне надоели твои истерики, ясно? Мне пора работать!» Шаги приближались, и сжав в руках бумагу, я поспешила вернуться за парту и сделать вид, что думаю над заданием. Через минуту Никита вошел в класс. Каждая мускула в теле была напряжена, он сел за стол, посидел так секунд десять, вскочил и стал мерить шагами кабинет. «Не маячьте, думать мешаете,» — почти сорвалось с языка, который мне удалось вовремя прикусить. В самоубийцу поиграть решила? Наконец, он справился с нервами и подошел ко мне. — Ну, что здесь у тебя? — Никита бесцеремонно выхватил лист, отчего ручка, которой я писала, оставила на нем жирную черту, — Отвратительно. Он это даже не сказал, а сплюнул. Что такого ужасного было в моей работе? — Написано посредственно. С такими успехами на олимпиаде тебе делать нечего, Кремлева. Радикально, ничего не скажешь. Ладно, я готова к этому. — Что именно не так, Никита Андреевич? Я потупила глаза, спросила мягким тоном, в общем сделала все, чтобы вызвать сочувствие и показать преданность. Кажется, его это удивило. — Ты, Кремлева, ты не такая, слышишь? — голос был злым, резким и холодным, Никита смотрел в упор, не отводя глаз, — Ты серая, понимаешь? Ты не выделяешься, а если не будешь выделяться, то никогда не станешь лучшей. Я знала, что он будет груб со мной. Но что он надавит на самое больное — не предполагала. Что он опустится до такого… Неужели, Никита, ты способен унижать вот так человека, который, как тебе кажется, влюблен в тебя? В горле стоял ком, я молчала. Он подошел ко мне так близко, что воздух наэлектризовался. — Пойми, Марго, — его почерневший взгляд давил, а от ехидной улыбки брала дрожь, — Таких как ты — миллионы. Я стояла молча, не шелохнувшись. «Миллион, миллион, миллион…» — пропел Ефремов, уходя обратно к столу. — Ну хватит, — крикнула я, раздирая пересохшее горло, — Хватит! Как вы низко пали! Я схватила сумку и бросилась вон из кабинета, поднимая на бегу вихрь тетрадных листов и копий с заданиями. «Я не позволю пролиться слезам!» — убеждала себя, вытирая одну за другой. Знала же, что он будет таким, и все равно слова ударили по мне несказанно больно. И пусть он почти добился своего: я ненавидела его за те эмоции, что мне пришлось пережить, за те слова, которые он сказал. Но больше всего я ненавидела его за то, что я восхищалась им, нарисовала себе образ и канонизировала его. А сам Ефремов был обычным, даже сказать не самым лучшим человеком. Так почему же тогда непрошеный водопад никак не унять? Почему подготовив себя к самому худшему, я все равно не смогла быть спокойной? Почему мне так хочется верить, что все его слова были сказаны только ради одной цели, а на деле он вовсе так не считает? Вопросов в голове крутилось миллион. Чертово слово. Фраза гулко отдавалась: «Таких как ты — миллионы…» Быть может, таких как я действительно много, но таких как вы, Никита Андреевич, всего один. К счастью.