Ненавижу тебя...

Больно… Дыхание — бурлящим потоком: боюсь захлебнуться. Руки, ноги — все не мое, каждая мышца — дрожащим холодцом. Мутит так, что страшно отрывать голову от пола. Весь жар преисподней — в моей груди. Пить… За глоток воды готов продать все: Родину, душу, тело — если это кому-то еще нужно. С трудом приоткрываю глаза. Прямо перед лицом светится металлическим боком миска — мутно, как в тумане. Приподнимаюсь судорожно, борясь со слабостью — вода! Загребаю предплечьем — ближе. Прижимаю к груди, опасаясь, что она может просто растаять в воздухе. Окунаю лицо, жадно глотая и расплескивая живительную влагу. Холодный сгусток опускается по пищеводу, остужая спекшееся нутро, но не растворяется блаженной прохладой — встает комом, просится наружу. Едва успеваю уткнуться в зеркальный зев унитаза — выворачивает наизнанку. Без сил — на пол, ниже — в блаженную тьму…

***

Сердце заблудилось: толкается гулко в горле, грохочет отдаленным громом, распирая барабанные перепонки, не дает, проклятое, забыться. Боюсь выблевать его, когда в очередной раз склоняюсь над толчком. Хочется зажать уши ладонями, лишь бы не слышать надоедливый шум. Вряд ли поможет… Как же плохо. Лежу, уткнувшись носом в кафель. Подо мной — то ли старый плед, то ли большое полотенце: не знаю — тряпка. На плечах одеяло завязано узлом на груди — почти плащ. Концы для надежности склеены скотчем — чтобы не сползало? Под одеялом — голый, мокрый, жалкий. В жизни не чувствовал себя так погано. Глаза закрываются сами по себе…

***

Свет. Слепит узким лучом, приподнимая веко. Заглядывает в один зрачок, следом — в другой. — Май… Май… — пытается привлечь внимание. Отворачиваюсь, недовольно мыча. Кто он такой? Почему думает, что ему все можно?

***

«Надо умыться». Единственная здравая мысль в вялотекущей лаве сознания. Неуклюже поворачиваюсь — не пускает. Не могу сообразить, в чем дело. Снова тяну — что-то держит. Болезненно щурюсь. Левая ладонь полностью замотана скотчем и так же скотчем приклеена к крюку в стене, судя по раскрошенной плитке, вкрученному поспешно. Невысоко: на уровне плеча, чтобы была возможность лечь в узкую нишу между туалетом и раковиной. Откуда-то сверху свисает прозрачная кишка капельницы. Тонкая гибкая трубка плотно примотана к коже: от локтя и практически до плеча. Касаюсь катетера, пытаясь вытащить иглу, — лишь скользнул гладко. На другой — то же самое: пальцы спеленаты толстым слоем блестящего скотча. Прижимаюсь спиной к стене: как же плохо. Когда этот бестолковый шум умолкнет? Пора выключить надоедливое сердце — зачем оно нужно? Сползаю вниз. Левая рука задирается вверх. Не важно — уже темно…

***

Тусклый влажный свет. — Май… — легонько хлопает по щеке, — слышишь меня? Голос эхом бьется в пустой черепной коробке. Приподнимая мою голову, подносит железный край миски к губам. Пью жадно, проливая, — холодные струйки текут по груди. Отбирает, не давая напиться вдоволь, — тянусь следом, но ледяные пальцы не пускают, касаются жаркого лба. — М-м-м, — мычу, зажмуриваясь: приятно. Шуршит чем-то, рвет тонкий пластик, вскрывая упаковку. Свинцовые веки едва поднимаются. Стоит передо мной на коленях. Застыл сосредоточенно, наполняя шприц темной жидкостью из узкой ампулы. — Нет… — хочется орать от отчаяния и страха, но выходит лишь тихий сип, — нет… Паника обдает жаром, лоб — холодным потом. Шприц — это боль, это мука, медленная мучительная смерть. — Нет! — Дергаю плененную руку, пытаясь, навалившись всем весом, вернуть ей свободу. Сердце сейчас все-таки выпрыгнет из груди прямо через горло. Сжимаю зубы, чтобы не выпустить. Выворачиваюсь, с мольбой глядя на него. Но он не обращает внимания на мою тихую истерию, прилаживает шприц к капельнице, вводя лекарство. Запрокидываю в отчаянии голову, чувствуя, как дрожит нижняя челюсть, выстукивая «SOS» азбукой Морзе. Прохладные прикосновения заставляют опасливо сжаться. — Ложись. Тону в дремотной тоске…

***

Свет. Организм подает недвусмысленные сигналы: мне надо в туалет. С тоскливой ненавистью смотрю на такой близкий толчок — как взобраться? Скрипя зубами, делаю над собой усилие — практически подвиг… Сижу на унитазе боком, сжав в охапке свой «плащ»: по-другому не получается — не пускает привязанная рука. Кажется, я возвращаюсь: мысли не скачут роем испуганной мошкары, постепенно собираются вместе, позволяя выстроить осознанный мыслительный процесс. Я даже могу сделать логическое заключение: надо слушаться, иначе будет больно. Очень-очень больно…

***

На щеках — ладони. — Май… — лицо близко-близко. Дает время сфокусировать взгляд. Мягкий сумрак ванной превращает глазные впадины в темные бездонные колодцы, на дне — синий отблеск тоскливой тревоги. — Мне надо уехать, — мягко касается губ, — будь умницей. Тьма перестает быть однородной мертвой зоной. Мне даже что-то снится, такое же неприятное и тяжелое, как наяву.

***

Тьма перерождается в свет — ко мне возвращаются сны. Синее до умопомрачения, по-летнему обширное небо над укутанным в снежную пелену лесом. Брожу по запутанной паутине утоптанных скрипучих тропинок, разлиновавших чащу. Я ищу... что-то чрезвычайно важное. То, что забыл и никак не могу вспомнить. Ищу бесконечно долго, наматывая километры отчаяния. Темные, почти черные в ярких лучах верхушки сосен мерно качаются на ветру. Зовут к себе, туда: ввысь, к необъятному, бездонному небосводу, к солнцу — на свободу. Просыпаюсь с мокрыми от слез щеками.

***

Свет превращается в полумрак: он не включает лампы в ванной, оберегая мои глаза, — слишком больно смотреть. Лишь бледный прямоугольник падает из приоткрытой двери, разграничивая мою тюрьму. От тоски грызу скотч на пальцах — невозможно быть таким беспомощным: до сих пор щеки обдает жаром, когда вспоминаю, как вытирал мне задницу. Я устал здесь сидеть. Многочисленные капельницы, безостановочная выматывающая рвота первых дней сделали свое дело. Мне лучше: тело больше не выгибает спазмами боль, не ловит в свои сети вязкая дремота, сознание не требует очередной дозы сна. Тошнота, потливая слабость и дрожащие руки — невелика плата за очищение организма от наркотического дурмана. Но теперь я не могу спать: у меня миллион вопросов и ни одного ответа. Шумные мысли зудят в черепной коробке, не давая покоя ни днем, ни ночью. Моя жизнь стала напоминать мне езду на американских горках. Вниз, вниз, вниз: поломать, выкрутить, унизить, опустить на самое дно, так, что, казалось бы, и не выжить — до крика, до боли… И медленно вверх, поскрипывая, пошатываясь — подлечить, подлатать, дать отдохнуть. Прямо как сейчас. А потом новый вираж — и снова вниз: еще глубже, еще страшнее. Что он придумает в следующий раз? Когда ему надоест? И хватит ли меня на этот следующий вираж? Порой мне кажется, что от моего поведения ничего не зависит. Чем я провинился на этот раз? Что сделал не так? Я старался. Честно. Он хотел покорности — я стал покорным! Куда больше? Я не могу быть еще послушней. Наплевав на все жизненные принципы, на все, чем жил раньше, я подчиняюсь любой его прихоти! Ниже скатываться просто некуда: я сижу голый на куче тряпья, пью из железной миски, стоящей на полу, и называю его «хозяин». Что еще? Разве можно унизить больше? Я не знаю… Но знаю, что вновь ошибся, поставил неправильную цель: важно не сбежать — для начала необходимо выжить. Боюсь, моя следующая ошибка может оказаться фатальной. Он не настолько терпелив. От бесконечных дум башка распухает так, что кажется, волосы шевелятся на затылке. А если я не прав, если ему ничего не надо? Я привык видеть рациональное зерно во всем, привык думать, что за любым действием что-то стоит. Но что, если на этот раз я ошибаюсь, и там, где пытаюсь найти смысл, смысла попросту нет? И ему не важно мое послушание или бунт, а его требования всего лишь иллюзия, игра? Что, если ему интересны лишь кровь, боль, крики? Просто нравится бить и унижать? У меня и раньше были подозрения, что я для него только игрушка! Забавная марионетка, которая смешно дергается, если потянуть за ниточки! Тогда все бесполезно. Долго мне не продержаться: я уже на грани. Обхватив колени, обреченно утыкаюсь в них лбом. Чтобы я ни сделал, все будет ошибкой. Бороться? Он прибьет меня, не рассчитав силы в этой игре. Как предупреждал раньше: просто запорет до смерти в белой кафельной комнатке, где так удобно смывать кровь. Сдаться окончательно? Я надоем ему еще раньше — тогда убьет, не задумываясь. Сломанные игрушки выбрасывают. Как выгребать из этого дерьма? Вздрагиваю, когда тень падает на лицо, загораживая неяркий свет: погрузившись в тяжелые думы, не заметил его появления. Что-то произошло. Стоит неподвижно: спина прямая, взгляд направлен перед собой — слепо гипнотизирует бежевые квадратики плитки. Это не похоже на предыдущие посещения: он приходил, чтобы покормить, положить прохладную ладонь на лоб, проверяя температуру, или налить воды. Сейчас что-то другое. Зачем он пришел? Почему так смотрит? Это заставляет меня нервничать. Тяжело сглотнув, выпрямляюсь, вставая на колени. Чего он хочет? В душе паника, в горле ком. Опускаю взгляд в пол, всем видом показывая покорность. Он словно ждал этого. Подходит на шаг ближе. Теперь — почти вплотную. Ладонь на уровне губ: близко-близко, так, словно хотел коснуться, но в последний миг передумал. Нервно облизываюсь. — Посмотри на меня… Мгновенно обжигает жаром — опять? Поднимаю голову. Сам не смотрит, словно я пустое место. Ныряет в карман идеально выглаженных брюк. На ладони — небольшой квадратик сложенной бумаги. Раскрывает неторопливо. Каждое движение размеренно и медлительно, словно отрепетировано заранее. На расчерченном сгибами листе лежит маленький диск таблетки. Время застыло тягучей смолой. В ушах звон: все сначала? Зажимает между пальцами, указательным и средним, показывая мне. Сердце обрывается, ухает куда-то вниз, словно я все-таки сижу в этой чертовой ржавой кабинке смертельного аттракциона, зависнув на самом верху. Усилием воли заставляю себя замереть, не поддаваясь панике, лишь коленями переступил. Все пройдет, все когда-нибудь закончится. Слабое утешение, но другого у меня нет. Небрежно подносит ближе к плотно сжатым губам. Смотрю затравленно. Я не верю. Слишком сложно. Столько сил потратить, что вывести меня из дерьма, и снова? Нет, это испытание… Дебильная проверка. Он хочет убедиться… Уговариваю сам себя — лоб в испарине. Он не торопит меня, терпеливо ожидая решения. Я не хочу больше боли. Но в чем подвох? Что будет источником на этот раз: таблетка или мое непослушание? Отчаянно ищу ответ. Почему я ничего не могу прочитать в его глазах? Хоть что-то: малюсенькую подсказку, намек. Зажмуриваюсь, прежде чем мягко обхватить губами пальцы, скользнув языком по чуть солоноватым подушечкам. Он улыбается, проталкивая таблетку глубже в горло. — Пей, — ногой придвигает миску. Склоняюсь низко, с ужасом прислушиваясь к ощущениям. За мокрый подбородок поднимает голову, заглядывая в душу. — Хорошо. Он доволен моим воспитанием: дрессура пошла на пользу. И ему наплевать, что меня трясет мелкой дрожью.

***

Клейкие следы от скотча никак не отмываются: сколько ни тру, все равно липко. Карябаю ногтями ладони, но клей ехидно въелся в поры и, видимо, не собирается покидать меня, разве что вместе с кожей. Но в сравнении с тем, что скотч срезан, я в ду́ше, отмокаю под горячими тугими струями, — сущий пустяк. Жаль, что расслабиться полностью все равно не удается: его пронзительный взгляд проникает даже сквозь запотевшие стекла кабинки. Поэтому я не тороплюсь, растягивая удовольствие: мерный шум воды, влажный горячий пар, скрипящая чистота. Стоит выключить воду, все начнется снова. Неспроста же он поджидает меня. Сидит, глубоко затягиваясь сизым дымом, там, где последнюю неделю сидел я. Все, дольше тянуть нельзя, даже липкая грязь сдалась — скаталась темными катышками. Выключаю воду, еще минуту стою, собираясь с духом, прежде чем отодвинуть створку в сторону. Полотенце летит прямо в грудь — едва успеваю перехватить. Сидит, прислонившись спиной к стене, руки лениво лежат на согнутых коленях, голова запрокинута. Он как всегда безупречен: ослепительно белая рубашка, как вызов той грязи, что творится в этом доме, классические черные брюки с идеальными стрелками. Только босые ступни выбиваются из общего ансамбля. Куда-то ездил? Хмурю брови, вспоминая. Вроде все как обычно: кормежка, проверка температуры… Может, поедет? Или это для меня такая щедрость? Щурится сквозь табачный дым, в ответ разглядывая меня. Жмусь под его взглядом, не зная, как встать. Хотел было повернуться спиной, но отчего-то раздумал, передом — тоже неуютно. Чувство стыда еще теплится во мне, или это осторожность? Стараюсь быстрее смахнуть влагу, чтобы торопливо обернуть полотенце вокруг бедер. Смотрит устало на мои метания, но даже привычной насмешки нет. С тяжелым вздохом кивает на стопку чистой одежды на краю раковины. Он выглядит гораздо лучше, но круги под глазами все равно придают изможденный вид. Задумчиво выпускает струйку дыма. — Пойдем выпьем? Я тебе жрачки купил… Остыло, правда… Давно уже, пару дней как. Лучше бы он запер меня в подвале. Ненавижу, когда пытается быть добрым: обычно это плохо заканчивается.

***

На кухне висит напряженная тишина. Густая, хоть ложкой ешь. Тревожно гудит микроволновка, притаившаяся за одной из глянцевых створок, грея огромную основательно подсохшую за пару дней пиццу. Я молчу, сидя в ожидании подачки, боясь привлечь излишнее внимание неосторожным движением. Чем сильнее пахнет пицца, тем больше мне хочется получить свой кусок. Странное существо человек: привыкает ко всему. И я уже вместо страха за жизнь чувствую только голод. Пальцы непроизвольно скользят, изучая глубокие выбоины, покрывающие гладкое дерево. Вот дырка от гвоздя: даже массивная столешница не выдержала — треснула. Узкая прямая щель безнадежно портит крепкий дубовый стол. Воспоминания чересчур яркие: ежусь непроизвольно, обхватывая плечи. Он тоже молчит, ставит передо мной пузатый тонкостенный бокал на короткой ножке: на дне лениво перекатывается янтарная жидкость. Плеснул себе и, поймав мой взгляд, тоже смотрит на изуродованную поверхность. Вздохнув глубоко, скользит ладонью, разглаживая отметины, словно вот так легко можно стереть эти следы. Опустошив бокал одним махом, замирает, сморщившись, и снова тянется за бутылкой. Напряженно наблюдаю за ним. Сейчас напьется — жди беды. Будет трахать или резать? Его будто гнетет что-то: он так и не присел, ходит по кухне кругами, вздыхая, открывает и закрывает створки ящиков, словно ищет чего-то, достает салфетки, подумав, ставит передо мной тарелку, снова ходит, добавляет минуту пискнувшей было микроволновке. — Май… — останавливается рядом. Невольно втягиваю голову в плечи. На затылке холодным дуновением топорщатся волоски: кожей чувствую его напряжение. — Я понимаю, что порой перегибаю… — прохладная ладонь легко касается плеча. Дыхание перехватывает — шарахаюсь от него, опрокидывая табуретку. Черт, я параноик! С ужасом смотрю ему в лицо, стирая мгновенно выступившую испарину со лба. Его прикосновение словно разряд тока — острым спазмом по всему телу. Прячу дрожащие ладони за спину. За неделю мутного сидения в полутемной комнатке все смазалось, забылось, прошло… Но тело, выходит, помнит жаркие волны ослепительной боли. Подсознание стучит в ушах: «Опасность. Опасность. Опасность». Он удивленно приподнимает брови, смотрит растерянно, рука на мгновенье повисла в воздухе. Отступил. Крутит пустой бокал, задумчиво разглядывая разводы коньяка. — Дьявол! — снифтер разлетается на множество крошечных осколков в дальнем углу кухни, заставляя дернуться, как от удара. — К черту коньяк, — порывисто распахивает дверцу холодильника, отчего испуганно забиваюсь в угол, — водка лучше. Дзинькает стопариками, стукнув тяжелыми донышками о стол. Наполняет их из мгновенно запотевшей бутылки, проливая прозрачные капли. Ставит широкое блюдо с дымящейся пиццей, аккуратно прикрывая изуродованную поверхность. Садится за другой конец огромного стола, подальше от меня. — Сядь, — хмуро смотрит. Удрученно поднимаю упавшую табуретку. — Ешь… Казалось, кусок не полезет в горло, но желудок бурчит, давится спазмами, слюни водопадом: как давно я не ел нормальную твердую пищу, так, чтобы можно было впиться зубами, а не глотать склизкую безвкусную кашку. Вгрызаюсь в разопревшее тесто, и двухдневная пицца кажется верхом кулинарного искусства.

***

Рюмки мы опрокидываем практически синхронно, все так же в тишине. Он пьет легко, как воду, даже не поморщившись. Я закашливаюсь, подавившись колючей жидкостью: дыхание перехватывает. Занюхиваю ароматной корочкой и, прикрыв глаза, прислушиваюсь к своим ощущениям: горящий комок опускается по пищеводу и взрывается где-то внутри огненным фейерверком, прохладной испариной выходя через поры. Выдыхаю облегченно — живой! Оказывается, можно испытать практически физическое наслаждение, ощущая, как мягко отпускает нервное напряжение. Он снова булькает, наполняя свой стакан, встает, настороженно приближаясь ко мне, стараясь не задеть даже взглядом. Наливает до краев и возвращается за свой край стола. Сидит молча, тиская бутылку, лишь изредка поглядывая на меня. Вторая стопка пошла легче. Разогреваюсь, как печка: щеки начинают пылать румянцем, тепло обволакивает, кружит голову. Просыпается какая-то нездоровая беспечность: страх испаряется, осторожность улетучивается, лишь на грани сознания еще вертится мысль, что не надо пить много после всех этих таблеток, голоданий, нервов. Но разве остановишься так просто, когда алкогольные пары смывают отчаяние и безысходность, казалось бы, навечно вмороженные в душу. И я не успеваю оглянуться, как он уже сидит рядом, не вплотную, но достаточно близко, наполняя очередную стопку из полупустой бутылки. Сам пьет прямо из горла, не утруждая себя переливанием водки из сосуда в сосуд, и напрочь игнорирует закуску. Это же плохо? Но я устал бояться. Что этот парень может сделать мне? Все, что мог, он уже сделал. Черт, надо собраться: не должно было меня так развести. Неспешно похрустываю подсохшим тестом, продолжая следить за ним, отмечая детали. Его алкоголь вроде бы и не берет: спина прямая, напряженная, все так же старательно избегает смотреть на меня. Он сидит за боковиной стола, чуть в стороне, поэтому вижу четкий профиль: неизменно топорщащийся ежик волос, ровный лоб, прямой нос с небольшой горбинкой, немного припухлые, с четко очерченной границей губы, словно вырезанные из мрамора, упрямый подбородок, остро вылепленные скулы. И весь он такой гибкий, упругий, сильный, какой-то хищный. Никак не могу понять, зачем ему это дерьмо? За ним бабы должны табунами бегать. Или ему традиционно не по кайфу? На правой руке шрам: тонкая неровная линия, опоясывающая все запястье. А ведь это от наручника, как у меня, только старый, уже стершийся временем. Откуда у него такой? Смотрю, как шевелится кадык, когда он глотает, запрокидывая бутылку над головой. Спросить? Мысли несутся хмельной полноводной рекой, бессвязно перескакивая одна на другую. Почему у него все рубашки белые? Нет, белый ему, несомненно, к лицу: оттеняет его смуглую кожу. Но он не боится замызгать их кровью? А может, ему нравится видеть следы своего безумия? Меня так и подмывает задать какой-нибудь каверзный вопрос, но остатки благоразумия еще не растворились в хмельной беспечности. Продолжаю наблюдать за ним. Он все еще собран, совершенно незаметно, что он практически уговорил бутыль водки без закуси, разве что немного расфокусирован взгляд и движения стали более резкими, порывистыми. Ударяет неловко донышком, отставляя бутылку на стол. В другой ситуации и не заметил бы, но у меня богатый жизненный опыт. Мне пришлось научиться считывать его настроение, лишь взглянув на него. Вот только понять все равно не могу. Что он задумал? — … он мне позавчера рану чистил, рассекал что-то, — морщится неприязненно, поведя плечом. Понимаю, что за своими размышлениями успел пропустить начало монолога. Отложив еду, старательно сосредотачиваюсь на мерном голосе. — Давид Самвелович запрещает: нельзя за руль после анестезии, — выстукивает кончиками пальцев по столу, видимо, имитируя неспешную манеру своего врача. — Внимания — ноль. В кювет улетишь — не заметишь, как. Кто тебя собирать будет? Оставайся в стационаре. Пару дней полежишь отдохнешь, мы тебя понаблюдаем, — пальцы безжизненно замирают… Молчит, собираясь с мыслями. — А я ему: не могу, меня сучонок ждет, — бросает на меня быстрый взгляд, — понимаешь? — поставив локоть на стол, упирается лбом в ладонь. — Не могу… — вздыхает глубоко, будто сам удивлен этому обстоятельству. — Не могу остаться в клинике, не могу уехать, не могу… бросить тебя, — смотрит тоскливо. — Я всегда делал то, что мне надо. Я не умею подчиняться… Ни людям, ни обстоятельствам… Мутные размышления о роли белых рубашек мгновенно выветриваются из моей головы — к чему он клонит? Но он затихает, незряче глядя перед собой. — Что же ты мне душу рвешь, ублюдок? — прячет лицо в ладонях. — Кто ты такой? Откуда взялся в моей жизни? — Растерянно наблюдаю за ним. У мистера совершенство срыв? Так бывает? — Ты мне… меня всего наизнанку вывернул, — комкает ворот. — Почему не могу убить тебя? За что… рвешь меня. — От него веет такой безысходной тоской, что я невольно ерзаю на своей табуретке. — Я не могу противиться… Я не могу ничего сделать с тобой, Май. Я… я пытаюсь… помочь… Пытаюсь держаться, не выходить за границы. Стараюсь заботиться о тебе… — Границы? — донышко стаканчика звонко встречается со столом, перебивая отчаянный монолог. Шевельнувшаяся было в душе жалость взрывается ядовитым бешенством. Мозги, плавясь от алкогольного жара, отказываются работать, выжигая чувство самосохранения как класс. — Заботишься… — Кухня плывет перед глазами. Его удивленное лицо мутным пятном совсем близко. — Это твоя забота? — вытягиваю к нему подрагивающие руки, показывая светлую розовую кожу выпуклых, оплывших шрамов на запястьях. — Или это? — запрокидываю голову, провожу по стертой ошейником полосе. — А может, это? — вскакиваю, в очередной раз с грохотом роняя табуретку, отталкиваю тяжелое блюдо с остывшими кусками пиццы, стукнув кулаком по изуродованному столу. — Где твоя забота? — кричу уже в голос, яростно сверкая пьяными глазами. — Или накачать какой-то дрянью — твоя забота? Такой, что неделю блюешь от этой помощи! Это было… — голос предательски дрожит, — было больно… — шепотом. — Но тебе же нравится, — спрашиваю вкрадчиво, кивнув для убедительности головой, — да, сволочь? — голос снова набирает силу, заполняя притихшую кухню. — Ловишь кайф от этого? От своей заботы! Унизить, удушить… порезать… Это твоя забота?! Ноги тебе целовать, с руки есть? В зад трахать — забота? — ору, окончательно теряя контроль. — Кровью умываться… нравится? — дыхания не хватает высказать все, что наболело. Брызгаю слюной, не в силах удержать в себе чувство несправедливой обиды. — Встает у тебя от такой забо… Посуда звякает, подпрыгнув, когда кулак гулко ударяет по столу, прерывая мой истерический ор. Поворачивает голову, и я затихаю, подавившись своим негодованием. Невольно отступаю на шаг, испугавшись потемневших от ярости глаз. Чувство самосохранения восстает из пепла, и я невольно оглядываюсь, ища пути отступления. Он встает медленно, тяжело опираясь кулаками. — Сука… — шагает ко мне, и я отшатываюсь, едва не заваливаясь, споткнувшись об упавшую табуретку. — Да, забочусь! — его очередь повышать голос. — Отмораживать задницу, скакать по сугробам, отыскивая тебя в лесу, отгонять хищных тварей — это не забота? Нырять за тобой, суицидным придурком, в прорубь — это не забота? Это, — дергает ворот, открывая бинт, — думаешь, не больно? Сидеть с тобой ночи напролет, проверяя пульс, меняя капельницы каждые три часа — не забота? — хрипит от злости. — Выпаивать тебя, придурка… — скрипит зубами. — Почему ты, сучонок, не предупредил, что у тебя реакция на препараты? — острой щепотью толкает в грудь, заставляя отступать еще дальше. Орет прямо в лицо, брызгая слюнями. — Почему я узнаю об этом, когда давишься пеной в припадке? У тебя губы посинели! Ты… ты… — комкает футболку, впечатывая спиной в стену, багровеет, не находя слов, — ты, ублюдок, чуть не сдох у меня на руках! Почему я должен всю неделю не спать, убирать за тобой, следить, чтобы ты не задохнулся в луже собственной блевотины? Почему нельзя сказать сразу? Я же не знал, что ты поплывешь от простого медикамента! Ты должен был просто расслабиться, — трясет за грудки, — просто расслабиться! Я хотел, чтобы тебе тоже было хорошо! — дышит яростно, тяжело вздымая грудь. — Чтобы ты… Отталкивает от себя, отступая. Как зверь мечется по кухне. Мычит, не справляясь с эмоциями. Пинком отправляет подвернувшуюся под ноги табуретку в дальний угол. — Ненавижу… — цедит сквозь зубы. — Ненавижу! — ревет в гневе, единым взмахом сметая со стола все стекло, тонко звякнувшее о кафельный пол. Распахнул глаза, с ужасом слежу за его припадком, вжавшись влажной спиной в холодильник. Впервые его ярость вырывается наружу, и я уже не рад, что не сдержался. Разворачивается, тяжело дыша. — Да, я такой! — опасно прищуривает глаза, как хищник, гибко подходит, пружиня шаг. — И не тебе меня учить! — шипит сквозь зубы, ухватив за подбородок, не давая отводить взгляд. — Да, — выдыхает прямо в лицо, — я ловлю от этого кайф. От твоего страха… от твоих жалких трепыханий… от твоей крови… — тяжело сглатывает, — от твоего голоса, когда стонешь, хрипло умоляешь о пощаде… от тебя, — глаза лихорадочно сверкают, — когда ломаешься подо мной, пытаешься оттолкнуть, споришь, несмотря на то, что я сильнее. Но я честен с тобой! — толкает, ударяя затылком о глянцевую поверхность холодильника. — Я не обманул тебя ни словом. Ни разу! — А что делаешь ты?! Ты сучонок… Лживый насквозь. В тебе нет ни капли правды. Ты дразнишь меня. Кричишь, вырываешься: не трогай меня! А твое тело… — дышит тяжело — на лбу испарина, лицо так близко, что губами практически касается моих, — твое тело шепчет: трахни меня. Каждое движение, каждое содрогание, каждый вздох просит: возьми меня, сломай меня, покори... я буду твоим! Лживый Май! Твой запах… твой страх… Когда рвешься… — облизывает пересохшие губы, — просишь: убей… а тело кричит: жизни, любви, боли… еще… больше… хочу… дай! Твои дрожащие губы… прямо как сейчас, — подрагивающие пальцы ощупью проходятся по ним, — они умоляют: коснись… попробуй меня. И ты можешь кричать что угодно… — Неправда! — трясусь под ним слабой потливой дрожью. — Нет… — вырываюсь, — пусти… — шепотом, сам не слышу себя. — Сколько можно врать, Май? Сколько можно врать! Признай, что ты не такой, как другие! Ты создан для меня! — Дергает футболку, с треском разрывая ворот. Скользит хриплым дыханием по груди. — Ты чувствуешь это так же, как я. Ты мой. Признай это, — шепчет горячо, царапая шероховатыми губами кожу, — скажи… скажи… скажи… — Мурашки пробегают по спине от его осторожных прикосновений. — Нет, — упираюсь локтями в его грудь, — нет… нет! Ты урод! Маньяк! Я не такой, как ты! Ты… отвратителен! От тяжелой оплеухи — искры из глаз. Дышу широко раскрытым ртом, в глазах темно. Впивается поцелуем, размазывая кровь по губам, рычит, захлебывается, вжимаясь всем телом. Заламывает руки над головой. — Нет… — жалко мычу ему в губы. С трудом оторвавшись, смотрит: взгляд безумный. — Тогда почему ты дрожишь? — шепчет на ухо. — Почему реагируешь так остро? Почему ты… — Ты… не человек! Ты животное, скотина! Режешь, пьешь мою боль ради своей похоти! Ты больной! Я никогда не буду с тобой, я сбегу! — снова накатывает злость. — Все равно, как, но сбегу… — Сучонок, — удар: так, что голова мотнулась в сторону. Перехватывает руку, выкручивая мгновенным приемом, — сгибаюсь пополам, подчиняясь напряжению в плече. Подводит к столу, заставляя шипеть от боли. Толкает грудью и мгновенно нависает сверху, не давая рыпаться, вжимаясь пахом в зад. — Ч-ч-черт… — выдавливаю сквозь зубы, — пусти, ублюдок! — Видишь? Ты снова провоцируешь меня. Кричишь: не надо, а сам выгибаешь в моих объятиях. — Нет, — дергаюсь, — пусти… сломаешь… — отчаянно рвусь из-под него, повернув голову, яростно сверкаю глазами. — Ты больной ублюдок! Ненавижу тебя. Я никогда не буду с тобой, никогда. Думаешь, я слаб? — дышу загнанно, уткнувшись лбом в стол, превозмогая боль. — Думаешь, ни на что не годен? А-а-а, — бьюсь всем телом, напрягая мышцы, отталкиваясь грудью от стола. Обвисаю без сил, громко пыхтя — пот капает с носа. Зло смотрю из-за плеча. — Я убью тебя… — злая безудержная дрожь бьет тело, — убью… Выжду момент и убью… — Собирает руки над головой, аккуратно укладывая ладонь на ладонь, фиксирует, ухватив запястья одной рукой, второй скользит по потной спине, ниже, подцепляя резинку штанов. Хриплю болью и отчаянием. — Убью! — Прижимаюсь к нему задницей, не давая стягивать штаны. — А-а-а-а, — ору, выплескивая злую беспомощность. Он тоже хрипит, с трудом удерживая мою злую истерику. — Ты сводишь меня с ума своим упрямством! Мне хочется убить тебя каждую секунду. Затолкать в глотку твою ослиную упертость, чтобы ты сам подавился ею. Даже смирившись, даже признав меня хозяином, ты произносишь это как ругательство, как плевок, словно смешиваешь меня с грязью. Но это ничего, я научу тебя уважению, — шипит злобно у меня за спиной. Нависает, тяжеленной глыбой вжимая в стол, не давая крутиться, сверху для надежности упирается коленом. Тихо, едва слышно нож скользит из ножен. Не ухом даже — каким-то неведомым чувством ощущаю появление врага. Замираю испугано, прислушиваясь к опасному звуку. Всю злость как ветром сдуло, взамен осталось лишь осознание непреодолимой, неизбежной опасности и отчаяния. — Замри, Май, — бормочет себе под нос. — Не шевелись, — с иррациональным спокойствием примеряется для удара. Взмахивает высоко, сталь блестит над головой, на лбу — испарина, взгляд пульсирует безумием и яростью. Нацеливает аккурат на лежащие друг на друге ладони. И замирает, ненароком зацепившись за мой отчаянный взгляд… Хмурится, переводя взор на мои ладони с судорожно растопыренными, как паучьи лапки, пальцами, подрагивающими от напряжения, на клинок в своей руке, опять на меня… — Дьявол… — отпускает запястья, стирая со лба пот. Острие с громким стуком вонзается в истерзанное дерево. — А-а-а, — выдыхаю едва слышно — на крик не осталось сил. Отстраняется, позволяя соскользнуть на пол, в ноги. Пячусь, пока не врезаюсь в стену. Смотрю на свои дрожащие руки, не веря в произошедшее. — Ты… ты бы сделал это? Проткнул? Он так и стоит спиной, тяжело опираясь о стол. — Уходи… — глухо, с надрывом, — в комнату иди. Я устал…

***

Уговаривать меня не пришлось. Встать получается только со второго раза: ноги подгибаются. Пошатываясь и цепляясь за стены, добираюсь до комнаты, слабо соображая, что делаю. Хлопнув дверью, съезжаю по ней, подперев спиной. В груди горит, скручивает, ноет. Сердце сжимается так, что хочется выцарапать его когтями. Смотрю неотрывно на свои дрожащие ладони. Садист! Клинком — к столу! Чтобы не дергался… А после — трахать. — Черт, черт, черт… — кулаком по двери. Злоба душит, слезы застилают глаза, размывая скудный интерьер в серую безнадежную кляксу. Ору громко, отчаянно, выплескивая боль, сдавившую грудь. Снизу, словно в ответ, тоже вопль — яростный, раскатистый. Что-то падает, гремит, ударяется, посуда звенит. Хлопает дверь. Короткая тишина — снова вопль. А потом стук. Гулкий размеренный стук, словно гигантский безумный дятел долбит дупло. Не могу справиться с эмоциями — мечусь из угла в угол. Что будет дальше? Зачем я… После стараюсь не думать, чтобы снова не скатиться в неконтролируемую панику. Остановившись возле двери, лихорадочно прислушиваюсь к приглушенным звукам. Что он делает? А ведь он не хотел ссоры. Вероятно, впервые пытался поговорить по-человечески. Мычу мучительно, прикусив губу. Я все испортил! Возможно, упустил свой единственный шанс. Что теперь будет? Не могу больше ждать неизвестного. Надо поговорить, попытаться исправить, объяснить. Но что я ему скажу? Толкаю тихонько дверь, но она заперта. Я даже не заметил, сам захлопнул ее или он поднялся, снова заперев меня. Черт! Толкаю плечом, выплескивая бурлящую злость. Бью кулаком, разбивая костяшки. Развернувшись, пинаю пятками — бесполезно! Обреченно съезжаю на пол. Сижу, обхватив плечи ладонями — лихорадит от волнения. Шум снизу затих. Прижимаюсь ухом к замочной скважине — ничего. Снова высчитываю периметр, измеряя шагами комнату. Сдернув одеяло с кровати, кутаюсь, как привидение, притулившись на широком подоконнике панорамного окна. Темно. Белое покрывало снега, густая полоса деревьев в десятке шагов, как космос, непроницаема взглядом. Там, за тонким прозрачным стеклом — мертвое спокойствие зимнего леса, здесь — сложно дышать: воздух выжжен бушующими страстями. Подумать только: когда-то я мечтал иметь домик в лесу, чтобы прятаться там от города, от людей и быта. Бойся своих желаний — они имеют обыкновение сбываться: здесь нет ни людей, ни быта, ни жизни вообще. За темным окном что-то мелькнуло. Показалось? Прижимаюсь к прохладному стеклу лицом, плюща нос. Точно! Хозяин мечется по двору, прямо как был: в одной рубашке и штанах. Упирается, тащит что-то тяжелое. Останавливается, вытирая пот рукавом, и снова принимается за свой труд. Посреди двора уже темнеет приличная куча. Скрывается в доме, чтобы через две минуты показаться с очередным предметом в руках. Что он таскает? Темно — не разберешь. Присаживается на корточки, переводя дух. Стираю запотевшее дыхание со стекла — что происходит? Звонкий стук топора — такой ни с чем не перепутаешь. Колет дрова? Ночью? Вспыхнула маленькая искорка — сигарета? Курит? Наблюдаю, как яркая точка то подлетает вверх, к его губам, то опускается ниже. Вот щелчком отправляет окурок в темную кучу перед собой. И тут огненным столбом взрывается пламя. Темнота ошпаренной кошкой отскочила к чаще, заволновалась, закачалась мрачными тенями. Комната заходила ходуном, заплясала оранжевыми, желтыми призрачными тенями, освещенная пляшущими всполохами костра. Языки огня, взметнувшись в ночное небо, оседают послушно, жадно осушая остатки капель жидкости для розжига, облизывая кухонную столешницу, в ярости порубленную в щепки. Дубовые лучины занимаются лениво, словно нехотя поддаваясь жаркому пламени, подмигивают красными углями, пофыркивают и изредка взлетают в черное небо к пылающим звездам снопом ярких искр. Высокая крепкая фигура на фоне спящего леса выделяется ярким теплым пятном. За ней черным плащом уродливо кривляется тень. Оранжевые всполохи превращают лицо в бесстрастную театральную маску. В руке крепко зажат топор, голова задрана: он неотрывно смотрит на меня. И словно холодным ветром тянет в комнате — чувствую, как по спине пробегают мурашки.