Ненавижу тебя...

Постельное белье пахнет чистотой и химической свежестью луговых трав. Не по-домашнему, конечно, скорее, по-больничному: стерильно и без души. Плевать. С наслаждением вжимаюсь в упругую мягкость подушки, зарываясь носом как можно глубже. Укрываюсь от внешнего мира плотной пеленой теплого одеяла. Непередаваемое чувство! Ощущать себя живым. Зависнуть на тонкой грани настоящего, не думая о будущем, не вспоминая прошлое. Только тепло, только мягкий бок одеяла. И кажется, ничего не может выманить меня наружу из свитых жарким гнездом постельных принадлежностей. Разве что… Желудок болезненно дергается, когда ноздрей щекотливо касается оглушительный запах еды. Живот скручивает, голодно толкается спазмом. Тяну носом восхитительный аромат съестного, невольно выныривая из полубессознательного состояния. Дверь негромко хлопает, окончательно вырывая из сна. Уже знакомая комната: кровать, полосатый коврик, панорамное окно затянуто снежной пеленой утренней мути, рядом — никого. На кресле, придвинутом вплотную, — поднос с пузатой кружкой травянистого дурмана и миской, полной жидкой восхитительно парящей каши, рядом — пара небольших чуть сероватых дисков таблеток. Едва выкарабкавшись из скомканного одеяла, хватаю горячую миску. Пальцы не слушаются — ложку никак не подхватить, приходится взять по-детски — в кулак, а плошку — плотно прижать к груди забинтованными запястьями. Глотать больно — на шее тоже повязка, но не глотать невозможно. Давлюсь, не жуя, шипя и чертыхаясь, отхлебываю жидкую кашу едва ли не через край. Вот она, моя гордость — на дне этой плошки. Стой эта миска на полу, нашел бы силы презрительно пнуть ногой? Если бы кормили с руки, как питомца, смог бы отказаться? Всхлипываю жалостливо, но не могу остановиться — голод скручивает в бараний рог, стирая в прах остатки моего самолюбия. Размазываю мокроту по щекам. Не хочу быть таким — противно. Всегда презирал слабость. Нельзя сдаваться. Как угодно, но надо держаться. Иначе нет смысла. Я должен выстоять, должен… Что еще я должен, не могу объяснить даже самому себе. Понятия «свобода», «воля» настолько недосягаемы для меня теперешнего, что страшно называть их вслух. Надо спать, надо есть, надо набираться сил. Думать — потом, заниматься самокопанием — тоже. У меня еще будет время на презрение к самому себе. Тянусь дрожащей рукой за пузатой чашкой. Таблетки? Что это: обезболивающее, снотворное, наркотики, яд? Не важно. Глотаю, с облегчением чувствуя, как неторопливо и мерно наваливаются глухая усталость и безразличие, словно жесткая ладонь придавливает тяжелую голову к подушке. Доесть уже не получается: вероятно, сказывается действие лекарств, а скорее, то, что организм истощен до предела. Снова плыву — чашка с грохотом катится по полу вслед за ложкой, выскользнувшей из руки.

***

Всю неделю мне везет — он не показывается мне на глаза: то ли избегает, то ли просто занят. Впрочем, сейчас меня мало интересует, что творится вокруг. Теперь сон занимает основную часть моей жизни. Хотя назвать это состояние сном сложно: я плаваю в густом непроницаемом тумане, выныривая лишь для того, чтобы поесть, запить приготовленное лекарство отваром и, держась за отбитые бока, шатаясь и путаясь ногами, доползти до толчка. Шевелиться больно: словно каждая клеточка тела налита свинцовой тяжестью, поэтому дорога в ванную превращается в муку. Ссать тоже больно: что-то он мне отбил, но тревога по поводу собственного состояния растворяется в глухой мути беспамятства. Обратный путь к кровати — еще длиннее, но стоит голове коснуться подушки — все… меня нет. В этом забытье — мое спасение и мое проклятие. Оно стирает боль, растворяет тревожные мысли, не дающие покоя, притупляет память, которая острыми вспышками пытается прорвать вязкий болотный покой. Но в короткие моменты прозрения, слепо глядя в окно на черного ворона, бессменно сидящего на верхушке высокой ели, как на посту, знаю, что пропадаю. Можно обмануть кого угодно, но врать себе бессмысленно. Стремительно привыкая к сонному мороку, смиряясь с реальностью, теряя мысли и желания, становлюсь тупой бездушной куклой, которой все равно. Глотая таблетки, сам забиваю гвозди в крышку собственного гроба, теряя и так мизерные шансы на спасение. Этот сон — такая же ловушка, как и все остальное в этом доме. Зависнув в тягостном оцепенении, липком и нереальном, невозможно противиться его безумию. Это невообразимо страшно. Я обязан уйти. Если выхода нет, я должен его изобрести. Но для этого надо проснуться. Начать ясно мыслить, видеть, замечать. А это значит остаться наедине с темной тошнотворной волной за спиной, снова встретиться с ним лицом к лицу и… Наверное, я трус. Поэтому в очередной раз торопливо проглатываю подготовленную дозу, страшась передумать. Но даже это состояние не способно избавить от его присутствия. Он приносит еду, сидит рядом, иногда прикасается прохладными пальцами. Порой вижу мутную тень сквозь пелену неплотно прикрытых ресниц. Будто сам сумрак, собрался черными ртутными пятнами и ожил, превращаясь в расплывчатую фигуру. Но это словно в параллельной реальности: легко представить, что все не со мной, лишь плотнее смежив веки. Впрочем, я знал, что это должно закончиться. Знал, что не смогу скрываться вечно, даже в полузабытье. Грань сознания тонка и ненадежна, как паутина, а химический морок плотен и вязок — не вырваться. Поэтому, ощущая, как прогнулась кровать под тяжестью чужого веса, могу только замереть настороженно, слушая тихое дыхание. Это так странно: почувствовать легкое прикосновение к лицу, но не суметь шелохнуться, высказывая протест. Я не могу погрузиться глубже, чтобы уйти от навязчивых касаний, но и очнуться тоже не выходит: веки тяжелые, непослушные, тело — неподъемной глыбой. Сердце стучит лихорадочно. А если это не он? Если это тот… другой? Сплю или не сплю? Губы обжигает льдом — вечная мерзлота, космический вакуум. Точно сон. Не могут пальцы быть настолько холодными. Скользит ниже, касаясь марлевых подушечек на груди. Словно острое обжигающее жало пронзает кожу — мычу тихо сквозь плотно сжатые губы. Тень замирает, прислушиваясь. Так мутно и нереально… только во сне ощутишь такое. Снова кольнуло — оттягивает металлический капкан. Больно! Выгибаюсь невольно, пытаясь снять мучительное напряжение. Осторожно покачивает из стороны в сторону, вынуждая металлический стержень булавки скользить внутри плоти туда и обратно. Неправильно! Безумно! Жутко! С усилием мотаю головой, преодолевая дремотное оцепенение. Мгновенно касается подбородка раскрытой пястью: указательным перечеркивает губы, словно просит тишины. Замирает, вслушиваясь пальцами в слабое движение. Холодные, жесткие прикосновения медленно скользят по коже и останавливаются, лишь найдя свое место — плотно обхватив шею над кадыком. Не душит — только сдерживает, задирая голову, словно желает убедиться, не почудилось ли легкое шевеление. Дышит тяжело куда-то в щеку, придавив своим весом, и никак не успокоится: теребит сосок прохладной подушечкой, трет между пальцами и резко — в огонь: обжигая дыханием, проходится широким горячим языком, так что не сдержать судорожного всхлипа. Снова тянет, звякнув зубами о металл. Влажно, горячо, нестерпимо. Язык как шальной крутится вокруг, лижет, цепляет булавку, оттягивает мягко и уже не больно, только горячо — почти ожог. Еле дышу. Губы мягкие, прохладные — шепчет что-то, касаясь воспаленных ранок. Один сосок, другой — и снова по кругу. А я проваливаюсь все дальше, темнота все плотнее, только откуда-то из глубины слышу обжигающее дыхание на своем теле…

***

Подсознание милосердно. Оно знает, как успокоить, знает, как обмануть, как невероятное, нестерпимое, гадкое превратить в простое, понятное и желанное. Настя… только она может так горячо целовать меня. Растрепанные локоны, блеск озорного взгляда: — Хочу тебя! Она творит что-то невообразимое. Целует так, словно мы не виделись вечность. Ведет сама, не позволяя занять главенствующую позицию. Подчиняюсь жадным, требовательным прикосновениям. Губы без устали скользят по коже, обжигая прерывистым дыханием, легкий, едва заметный аромат кружит голову. Так много ощущений! Прикусывает сосок до боли, до тянущего возбуждения в паху. — М-м-м, — прижимаю к себе, стараясь переломить ход игры, подчинить, но она мягко и требовательно зажимает предплечья, заставляя смириться. — Мой… только мой. Снова укус — выгибаюсь непроизвольно навстречу болезненному возбуждению. — Еще… — едва шепчу, закусывая губу. Захлебываюсь вздохом, когда она, опускаясь ниже, влажно скользит к заветному месту. — Настя… Настюша… — задыхаясь от ощущений, скрываю дрожь нервных пальцев в шелковистых локонах, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться крепче, грубо толкнувшись навстречу обжигающим прикосновениям. Но этому невозможно противиться. — Стюша… — хрипло дышу, запрокидывая голову. Никогда раньше не было так жарко, так тесно, так умело, так нестерпимо прекрасно. Отрывается, влажно всхлипнув, порывисто переводя дыхание. — Май, Маюшка… Никому не отдам. Только мой… Лица не вижу — локоны скрывают его непроницаемой тенью. Узкие ладони касаются бедра, притягивая ближе, по-хозяйски царапая ноготками. И я уже не в силах контролировать себя. Возбуждение — злое нервное, тягучее, как смола — стягивает тело, трясет несдерживаемой дрожью. «Не навредить…» — единственная мысль, когда, запустив пальцы в шелковистые пряди, ритмично толкаюсь в жадный рот… Всхлипывая и бормоча, выплескиваюсь в тугое горло, содрогаясь в болезненном сладком спазме…

***

Утром долго лежу, прислушиваясь к ощущениям: отголоскам сна, мягкому затухающему возбуждению. И никак не могу понять, что произошло на самом деле. Наваждение? Реальность? Сажусь, касаясь ступнями прохладного пола, слепо гляжу в серую картину за стеклом, путая пальцы в отросших нечесаных волосах. Так больше нельзя! Запах еды вызывает тошноту. Хватит с меня мутной дури. Топлю таблетки в чае, кружку — в миске с похлебкой и ковыляю к унитазу. Каша — в расход, посуда, звякнув, — на пол рядом. Холодной водой смываю остатки сна. Что это было? Откинув пятерней мокрые пряди, рассматриваю мрачное отражение в небольшом зеркале. Небритый, опухший, всклокоченный, в ссадинах и синяках, щеки пылают румянцем. Возможно, у меня жар, а это — бред утомленного сознания? Снимаю футболку, привстав на цыпочки, разглядываю усовершенствованное тело. Затаив дыхание, осторожно касаюсь булавки на груди. Тяну легонечко — и она медленно скользит, оттягивая покрасневший, немного припухлый сосок. С отвращением чувствую, как подрагивают пальцы. Не столько больно, как противно: никогда не любил пирсинг. Прикосновение вызывает непонятное ощущение: отзвуки прошедшего сна тонко сплетаются с болезненным отторжением. Сволочь! Хочется то ли почесать, то ли содрать, как паразита, присосавшегося к коже. Пытаюсь сжать тугую булавку, но она сопротивляется, выскальзывая из непослушных пальцев, словно ограждая от необдуманного шага — нельзя! Скрипнув зубами, продолжаю осмотр: гигантский синячище на груди и неглубокая, совершенно круглая ранка в центре. Хмурюсь, вспоминая недавние события. Точно… Он стрелял в меня… тот пацан. И, несомненно, должен был убить… Помню глаза — зеленые, отчаянно испуганные, помню нервно подрагивающий ствол и хлопок — тихий и оглушительный одновременно. Похоже, я легко отделался: для огнестрельного ранения это слишком просто. Он же убил? Или нет? Висок начинает пульсировать от напряжения, будто раскаленную спицу вонзили. Тру усердно, разгоняя боль. Не могу вспомнить — в голове все перепуталось: все слишком напряженно, сумбурно, слишком сложно. Раздраженно дергаю ящик под раковиной. Идеальный порядок: аккуратно сложенное полотенце, фирменная упаковка трусов, запечатанных в прозрачную пластиковую сумочку, ровные стопки одноразовых бритв, одинаковых зубных щеток, в отдельной коробке — ряд безликих пакетиков зубной пасты. Он ограбил гостиницу? Усердно соскребаю отросшую щетину, чищу зубы, размотав надоедливые бинты, с наслаждением подставляю тело под горячие струи, размыливая пену руками, старательно обходя булавки. Удивительно, сколько радости доставляют привычные, втершиеся в череду повседневных дел и поэтому незаметные действия. Чистый и бритый, я снова чувствую себя человеком. Но насладиться забытыми ощущениями не выходит. Замираю, едва выйдя из ванной комнаты. Он полусидит в кресле, положив вытянутые ноги на кровать, с ленивым спокойствием ожидая меня. Ощупывает взглядом с головы до ног, особенно долго задерживаясь на темной полосе содранной кожи на шее и на булавках в сосках. Хочется поежиться, как от сквозняка. — Ты не пил таблетки… — то ли спрашивает, то ли укоряет. Как глупо… Не стоило так демонстративно избавляться от них — совершенно забыл про камеру. Теперь врать бессмысленно. — Я уронил… — говорю первое, что пришло на ум, лишь бы не молчать. — В чай, а чай — в кашу… — Молчит, склонив голову к плечу, задумчиво рассматривает меня. — Хорошо, — легко соглашается, — сегодня получишь инъекцию — думаю, тебе не стоит прерывать курс, а завтра решим: или ты пьешь их добровольно, или… я впихну их тебе в зад. — С осторожностью встает с кресла, болезненно прищурив глаза. — Как по мне, второй вариант кажется забавней. — Медленно приближается. — Мне не нужны таблетки… — тихо подаю голос, стараясь не смотреть на него. — Я здоров. — Ты… возможно, — произносит едва слышно, а следом уже громче, — но сейчас мне сложно позаботиться о тебе в должной степени. Как я сразу не понял, идиот! Лицо бледное, почти белое, даже загар не скрывает этого, темные круги под глазами, губы, всегда ухоженные, ровные, блестящие радостной ухмылкой или садистским оскалом, сейчас серые, шершавые, словно пеплом покрытые, потрескавшиеся, с темными насечками крови. Под широким воротом свободной домашней кофты ярким пятном светится уголок повязки. Импульсивно шагаю навстречу, вскользь успевая заметить, как нахмурились брови и зло сверкнули глаза, и дергаю, скомкав ворот, едва не разрывая мягкий трикотаж. Он отстраняется, покачнувшись, а я вижу, что плечо плотно стянуто толстым слоем бинта, но все равно темная отметина пробивается насквозь. Щеки обжигает жаром — он ранен! Теперь все становится ясно: и почему я еще жив, и почему отделался так просто — синяк да неглубокая ранка. Он спас меня. Оттолкнул с линии огня. Закрыл своим телом. Ошарашено поднимаю голову… — Назад, — звучит хрипло. В живот с силой толкается холодный ствол пистолета. Глаза — пустыми стекляшками, холодными самоцветами с пронзительным прицелом зрачка, сверкают злой решительностью. — Назад! Отпускаю скомканный ворот, послушно отступая. Он кажется еще бледнее, лоб поблескивает бисером пота. Дышит, с болезненным усилием раздвигая грудную клетку. Неуклюже прижав к телу раненую руку, неосознанно разворачивает корпус, оберегая плечо от резкого вторжения. — Ублюдок… — голос дрожит напряжением. — К стене. Слова проходят мимо сознания. Мой мир рушится, в очередной раз рассыпается в труху. Человек, которого ненавижу… Враг. Настоящий. Такой, что и не встретишь так просто на жизненном пути. Враг с заглавной буквы. Спас мою жизнь. Закрыл собой от пули! Я обязан ему жизнью? Обязан жизнью! Моя жизнь принадлежит ему? В голове все спуталось. Для меня это не пустые слова. Так же, как «долг», «честь», «справедливость», «благодарность». Они для меня имеют значение и смысл. Я верю в это — это моя сущность! Но сейчас стаей могильного воронья кружат в голове, проклиная мою судьбу. Я знаю: это глупо, глупо так думать, особенно сейчас. Но как отринуть в одночасье убеждения всей жизни? Нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Я не хочу так. Я не должен сопротивляться, не должен бороться? Надо покориться? Этот долг слишком тяжел для меня! Он спас! Я не смогу принять этого. Как не свихнуться? Рот наполняется горечью. — Я не просил… — Дрожащие пальцы сжимаются в кулак, щеки пылают злостью. — Я не просил тебя… Я не обязан тебе… Я не буду… Со всего маха бьет железную плюху рукоятью, роняя на бок, — едва успеваю подставить локоть. — К стене, — рычит он, наступает следом, с силой пиная в живот, заставляя подавиться вздохом. Его трясется от напряжения. — Я сказал: к стене… лицом! — Ползу по полу, зажимая отбитое нутро. Губа немеет, набухая кровавым ручейком. — Руки над головой! Медленно стираю запястьем кровь со стремительно опухающего уголка рта. Он слаб… Если толкнуть сейчас… Попасть прямо по ране… Это тот шанс, которого так долго жду. Слежу за его реакцией краем глаза. Не могу. Черт возьми… не могу! Бесконечная, бездонная дыра смотрит прямо в лоб, заставляя невольно отворачиваться, повинуясь инстинктам, словно это способно уберечь от пули. — Руки… над… головой… — раздельно произносит каждое слово. Вот почему он держит меня на таблетках… Адреналин бурлит в крови, а я еле двигаюсь, как сонная черепаха. Перед глазами все кружится, дурнота скручивает тело, придавливая злым бессилием к полу. — Я не буду повторять, — щелкает предохранителем. Голос упруго толкается в барабанные перепонки, отражаясь от тесных стен. Как душно! Вжимаюсь лицом в шершавую прохладную поверхность, кладя влажные ладони над головой. Ухватив за волосы, с силой тычет меня в нее, как нашкодившего кота, разбивая нос. — Почему ты, сучонок, решил, что такой пустяк помешает справиться с тобой? — Возит лицом, зло размазывая кровавые полосы по скучным бежевым обоям. — Почему, ты, ублюдок, подумал, что мне нужна твоя жалкая признательность? — Отвечай! — прикрикивает громко, задирая голову. Хлюпаю кровавой юшкой. — Я не знаю… хозяин. — Меня начинает лихорадить. — Правильно, потому что ты тупая бестолковая тварь! — встряхивает, крепче впиваясь в волосы. — Ты принадлежишь мне, ублюдок! Я твой хозяин! Только я решаю, жить тебе или сдохнуть! Это мой выбор! — Смотрит на отметину на груди, зло кривя рот. — Только я могу оставлять следы на твоем теле! Дышу тяжело, цепляясь за стену, уже повинуясь необходимости, всерьез опасаясь сползти на пол от переполняющей душной слабости. В глазах темно. — Ноги… — пинком заставляет развести колени шире. — Руки за спину… сплети в замок… — В ушах звенит, с трудом понимаю, что он говорит. Наклоняется ниже, крепко уцепившись за волосы. — Сплети пальцы в замок… — шипит прямо на ухо. Отходит в сторону. От горячего отрывистого дыхания пересохло во рту. Что-то пошло не так. Я отказался от таблеток в надежде избавиться от дурмана, но организм играет злую шутку, требуя очередную дозу. Отрывистый звук разматываемого скотча, как ножом по оголенным нервам, заставляет отшатнуться. Стягивает вначале сжатые пальцы, затем — выше запястий, оставляя незажившие раны от наручников открытыми. — Так-то лучше, — намотав плотный широкий слой скотча до локтей, заметно успокаивается. Стирает пот с влажного лба и наконец-то прячет оружие, с тихим щелчком застегивая кобуру. Глубоко вздохнув, откидывается в кресле, прикрывая глаза. А я никак не могу разобраться в себе. Под кожей зудит, будто толпы маленьких невидимых мурашей проложили свои извилистые тропки где-то внутри. Невозможно стоять ровно — склоняюсь, опираясь лбом о сложенные колени. Но так трудно дышать — слишком душно. Снова выпрямляюсь, с отчаянием глянув на хозяина. Неужели все из-за таблеток? Он наблюдает из-под ресниц и не может сдержать улыбку. — Тяжко? — подходит, не удержавшись. — Какой ты неуклюжий, Май, — с нескрываемым довольством рассматривает скрюченную, пошатывающуюся фигуру, — опять разбил губы. Большой палец легко касается заметно опухшей челюсти, широким мазком стирая кровь. С непередаваемой нежностью скользит ниже, повторяя путь темно-красной прерывистой дорожки. — Хорошо, что ты не надел футболку, — мягко теребит сосок, играя булавкой. Я не могу сосредоточиться на его словах: все внимание — незнакомым ощущениям. Неприятно, словно изнутри кто-то сильный выкручивает, выворачивает каждую мышцу по отдельности. Это не острая яркая боль от ударов или порезов. Это не боль даже — тягучие, изматывающие спазмы. Где-то глубоко, в мышцах, костях, связках — хочется выцарапать ногтями, вывернуться судорогой, чтобы выдавить из себя, избавиться от болезненного зуда. С ужасом осознаю, что с каждой минутой становится только тяжелее. Не могу устоять на коленях — все тело плавится от жара. Снова сжимаюсь дрожащим комом, грудью ложась на бедра, пытаюсь охладить пылающий лоб о пол. Что происходит? Переворачиваюсь на бок, тяжело дыша: громко жарко отрывисто. — Хо… зяин… — корчусь у его ног, опаляя дыханием собственные губы. Мышцы непроизвольно напрягаются, вынуждая томительно извиваться, и невозможно этому противиться. Он с интересом наблюдает, возвышаясь надо мной. — Больно… — едва дышу. — Я знаю, Май, — легкие прикосновения рождают горячую, болезненную дрожь во всем теле, — но ты виноват сам: ты не выпил таблетки. Мы можем подождать… Чтобы ты запомнил урок… А можем ввести дозу внутривенно, но у тебя такая необычная реакция… я не знаю, как среагирует твое тело. Сознание еще пытается пробиться сквозь жар и тягучую ломку, предупреждая об опасности. Нельзя! Надо терпеть! Нельзя! Снова на живот — пытаюсь встать, опереться на слабые колени, но они предательски расползаются в разные стороны — распластался, как лягушонок. Выкручиваю руки, скрипя скотчем. — Нельзя… — шепчу сухими губами, прижавшись щекой к полу. — Терпеть… Садится сверху, придавив своим весом, пальцы легко скользят по потной спине. — Хорошо… я помогу. Свет режет глаза — щурюсь, косясь через плечо на то, как, подняв высоко шприц, щелкает по нему ногтем. Невидимые брызги — прохладной испариной на горячей коже. — Не надо… Я не хочу… спать. — Пытаюсь вывернуться, умоляюще заглянуть в его лицо. — Не надо, — с трудом перевожу дыхание, — я вытерплю… урок… я буду покорным… Слезы наворачиваются на глаза от бессилия, когда всаживает иглу глубоко в плечо, вводя лекарство. Отбрасывает пустой шприц в сторону, но, не торопясь вставать, поглаживает дрожащие плечи. «Сейчас станет легче, — прикрыв глаза, уговариваю сам себя, — сейчас навалится сонная расслабленность… — Закусываю губу. — Сейчас… Сейчас…» — А-а-а, — болезненная конвульсия выгибает тело, словно разряд электрического тока проходит от самой макушки, где каждый волосок встал дыбом, до поджавшихся непроизвольно пальцев на ногах. Каждая мышца — звенящей струной. Застываю, напряженно пережидая спазм, беззвучно разевая рот, не в силах ни вздохнуть, ни крикнуть. И обмякаю под ним, потный, дрожащий, моргая слипшимися от слез ресницами. Дышу рвано жаркой горечью, прижавшись лбом к его ноге, ниточка слюны стекает из открытого рта. С первобытным ужасом прислушиваюсь к себе, ожидая, когда тугая волна, с новой силой сворачивающаяся в груди, перельется через край, пронесется кислотным приливом по всему телу, ломая его. — За… за… что… Он лишь смеется в ответ: — Возможно, я перепутал дозу… или ампулу… В глазах темнеет, с каждым судорожным вздохом спазм подступает все ближе, ближе. Проскальзываю коленями по гладкому полу в бессознательной попытке сбежать. — С… с… сука-а-а-а-а… — ору, пока жаркая, ослепительная боль коверкает, скручивая жестким узлом. Он помогает: придерживает холодной, просто ледяной ладонью под грудью. — Тише, тише, — шепчет как больному ребенку, — Маюшка, тише. Дыши, дыши… Все не настолько плохо, это пройдет. Зато ты запомнишь, что нельзя подвергать сомнению действия хозяина. Обвисаю на его руке, силясь вздохнуть. Тело мерзко трясется, отходя от приступа. С мольбой толкаюсь в подставленную ладонь — слишком больно. Никогда в жизни не было так. Не человек — клякса: размазан слабостью по полу — не могу шелохнуться. — Какой горячий… — восхищенный шепот растворяется в темной немощи. С ужасом кошусь на него, ощущая близкий приход. Мышцы — стальным корсетом: ни пробиться, ни вздохнуть. Выгибает коромыслом: выше, еще выше, опираясь о пол плечами и пятками. Выше — самыми цыпочками, затылком. Выше… Падаю на бок, закатив глаза. Руки мечутся по полу в поисках опоры — опоры нет. Вдох пробуксовывает, не желая попадать в легкие, на губах — пена. И вниз… Мокрой бесформенной массой. Снова дышу. Дьявольские качели! — Я просто хотел преподать урок… но разве можно от тебя оторваться? — Рывком снимает фуфайку и, швырнув в сторону, прижимается всем телом к потной спине. Бинт как наждак — карябает воспаленную кожу. Скользит ладонями по напряженному сжавшемуся животу, собирая каскады дрожи. — Дыши, — шепчет на ухо, — дыши, мой хороший. Я помогу… — ладонью скользит по груди вверх и касается вытянутой шеи. Всхлипываю жалостливо — забыл, как говорить. Пальцами ныряет в широко раскрытый рот, толкается за щеку, как крюком, оттягивает кожу, размазывая слюни по окровавленным губам. Гладит язык, размеренными бережными толчками проникает дальше в горло — хриплю, захлебываясь слюнями. — Такой чувственный… настоящий. Мычу в отчаянии, закатывая глаза: вновь наплывает, рвет, ломает, захлестывает с головой. Зрения, слуха нет… нет мыслей… меня нет… Только боль, густая и кровавая, тугой пружиной сжимающая тело, и слабость, что приходит после, надежно спеленав, запрещает двигаться. — Восхитительно… — откуда-то извне, из другого мира. Снова обмяк: из носа — кровь, капли глухо ударяются о пол. Подхватывает под живот, ставя на разъезжающиеся колени. Разводит блестящие пальцы веером — тонкие нити слюны тянутся, обвисают мокрой паутиной между ними — вижу как в тумане. — Просто великолепно… — коснувшись лица, размазывает густую мягкую влагу по щекам, по безвольно открытому рту, окровавленному носу, слипшимся от слез ресницам. Одновременно дергает резинку штанов, спуская их ниже. Пальцы снова во рту, крепко ухватив, оттягивают нижнюю челюсть, поворачивая голову. Вжимает щекой в закапанный слюнями и кровью пол — толкает, размазывая. Едва слышу тихий неразборчивый шепот. — Идеален. Я даже не мечтал о таком. Сама судьба привела тебя… Мой подарок. — Вновь толкается в горло, заставляя подавиться, харкая слюнями. Поддерживает, не давая сползать на пол, и уже почти не чувствую, как влажная ладонь скользит по заднице, раздвигая ягодицы. — Дыши, Маюшка, дыши…