Blue Devils

Лето, 1944 год. Озеро Лаку-Рошу, румынские Карпаты.

      Она делает болезненно медленный шаг из-под сени деревьев, оборачивается, бросая невидящий взгляд на лес. Ещё шаг. Ноги путаются в сухом ковыле. Стебли ласкают голые ступни, поднимаются выше, цепляясь за слишком длинные штанины и обвиваясь вокруг коленей. Пахнет терпко, горько: пожухлой травой, стоячей водой и едва уловимо — разложением. Шум накатывающих на крутой берег волн сливается с шелестом листьев и гулом ветра в кронах деревьев древнего леса. Ноги тянут её вперед, ближе к такой манящей воде, несущей в себе отражение покрытого пеленой облаков неба и яркой луны.       — Твой друг, кажется, немного испортился.       Она вздрагивает. Отрывает взгляд от зеркальной глади озера, подёрнутого рябью мелких волн, поднимает голову, встречаясь с пронзительными и чуть насмешливыми глазами сидящей поодаль девушки. Цвета в такой темноте не различить, но полная луна дает достаточно света, чтобы заставить мерцать бледную кожу и длинные светлые волосы, мягкими прядями спускающиеся на землю. Русалка. Ну конечно же.       — Твой друг… — снова говорит девушка и показывает на что-то справа.       Взглянуть в указанном направлении, чтобы обнаружить в руке обтянутый полусгнившей кожей череп. Тонкий вскрик разрезает тишину и онемевшие пальцы разжимаются. Голова падает в густую траву, ударяется о кочку и точно мяч в несколько прыжков достигает воды.       — Ну вот… опять всякую дрянь из дома выгребать, — русалка вздыхает, не сводя внимательного взгляда с незнакомки, — тебя хоть как зовут, Дитя Ночи?       Она вновь поворачивает голову на голос и тихо выдыхает. Губы не слушаются после долгого молчания, и при попытке их разомкнуть она чувствует, как лопается пересохшая плоть. Облизывается, не ощущая вкуса крови — только горечь ветров и лёгкая нотка можжевельника.       — Вытр… Выктр… — язык не поворачивается, прилипая к пересохшему небу, — Вктро…       — Как-как? — голос у русалки раздражающе насмешливый, и её хочется проучить, схватив за длинные патлы. С губ срывается длинный вздох:       — Тори… — звук собственного имени заставляет снова вздрогнуть: слишком давно она его не слышала.       — А твои ушли уже давно. Что, бросили, пока спала?       — Мои? — Тори несколько раз удивленно моргает, словно не может понять сказанного. Девушка перед ней закатывает глаза:       — Ой, да ты что, дурная? Ну, немцы же! — русалка вскидывает руки. И Тори медленно качает головой. Немцы. Красные. Французы. Румыны. Снова немцы. Всё сливается в один нескончаемый поток образов.       — Тю, точно дурная, — хмурится девушка. — Эй, стрыга, тебе взрывами мозги вышибло?       Вампирша вновь качает головой. В темноте на полевом мундире тускло поблёскивают пуговицы. Она бросает взгляд на плечо: похоже, ранее эта форма принадлежала унтер-офицеру СС. Тори вздрагивает. Поднимает голову.       — Я потерялась…       — Много вас тут таких развелось, — русалка фыркает, — что ни день, то «спрячь-покажи-из лесу выведи-врагов заплутай». Тебе чего надобно, Дитя Ночи?       — Мне б… — Тори облизывает губы, — …мне б помыться. Можно?

***

      Вода тёплая, отдающая запахом тины и ряски. Ноги скользят по илистому дну, то и дело натыкаются на мелкие камешки, да ручейки подземных источников. Бьющиеся о тело волны забирают вместе с собой все беды, невзгоды и тяжесть прожитых лет. Они обволакивают измученную плоть, смывая боль и страх. Тори откидывает голову, нежась на волнах, и проводит пальцами по спутанным кудряшкам. Она делает это с такой силой, словно пытается вытащить из головы дурные воспоминания. Раз, другой, третий. Ладони багровеют от размокшей крови.       — Стрыга, — голос ввинчивается в воспалённое сознание, — а тебя что, четвертовали?       Она дёргается. Проводит пальцами по длинному рубцу, пересекающему плечо. Спускается ниже, на живот, к ещё не зажившим следам: припаленные калёным железом ткани восстанавливаются неохотно, схватываясь бугристыми красными полосками. Когда-нибудь они превратятся в тонкие белые следы, едва заметные даже для вампирских глаз. Но для этого должно пройти не одно десятилетие. Тори морщится и не отвечает: горло противно дерёт, и ей кажется, что она всё ещё ощущает, как в глотку проталкивают зонд.       — Ну, что ты молчишь! — бурчит русалка. — Я к ней со всей душой, а она…       — Мне больно, — тихо признается Тори. Настолько тихо, что вампирша даже не уверена в том, что её услышали. Но ветер как по мановению волшебства затихает и хриплые, едва различимые слова достигают цели.       — Эк тебя приложило… — задумчиво тянет девушка, — я ещё ни разу не слышала, чтобы кто-то из стригоев так жаловался.       Тори пожимает плечами, ныряя в тёплую и мутную воду. Распахивает глаза. Ночью ничего не видно — чёрное илистое дно и такое же черное небо наверху заставляют верх и низ слиться воедино. Под водой нельзя вдохнуть, чтобы почувствовать запахи, поэтому девушка полагается только на свою память и чувство положения тела в пространстве. Вскоре руки нашаривают тонкие нити волос и склизкую плоть, отделяющуюся от кости. Тори выныривает, выкидывает на берег свою находку: череп снова скачет по кочкам, привлекая внимание русалки.       — Прошу прощения, — хрипит вампирша, — не хотела мусорить.       Девушка машет в её сторону рукой и в несколько быстрых движений оказывается уже на коленях возле черепа. Берёт в руки, внимательно рассматривает, проводя пальцами по обнажившимся зубам, переворачивает и задумчиво глядит в сторону своей гостьи.       — Никогда не думала, что голову можно оторвать.       Тори фыркает, а потом заливается хриплым смехом. Хохот заставляет её согнуться, схватиться руками за едва подживший живот и начать совсем истерично икать. Воздух выталкивается из грудной клетки с булькающими звуками, и в какой-то момент кажется, что вампирша задыхается. Русалка непонимающе качает головой. Тори неимоверным усилием вытягивает себя на берег, утыкается носом в жёсткую траву и замирает. Тело подрагивает от спазмов, а голова разрывается от множества ярких картинок, образов, мыслей. Словно кто-то открыл плотину, и она теперь грозит затопить всё вокруг. Она переворачивается на спину и бездумным взглядом смотрит в небо, всё глубже и глубже проваливаясь в свои воспоминания.       Где-то там, в больном сознании, вспышками возникают образы: яркий электрический свет операционной; руки, надёжно привязанные к столу, так, что невозможно пошевелить и пальцем; стоны умирающих и свист пуль над головой; тёмный подвал и противно качающаяся жёлтая лампочка. Ей кажется, что она до сих пор может почувствовать, как тонкий скальпель рассекает кожу, а тяжёлый носок ботинка больно впивается под рёбра. Вампирша вздрагивает: ей снова мерещатся выпотрошенные тела, кровь на руках, некрасиво растянутые по земляному полу кишки; едкий запах лаборатории, трубка в горле, вскрытая грудная клетка и своё давно не бьющееся сердце. Она слышит крики, рёв двигателя бронетранспортёра, выстрелы, рваные приказы, почему-то на трёх языках сразу.       Из оцепенения Тори вырывает лёгкое касание: словно крылья бабочки, по её плечу пробегают тонкие пальцы. Ласково гладят шрам, и вампирша тихо выдыхает. Уже давно никто не прикасался к ней с такой нежностью. Тори вздрагивает, разглядывая русалку. Та сидит рядом, вполоборота, перекинув через спину длинные волосы, и только теперь становится заметно, что они отливают зеленью. Девушка опускается рядом, прижимается к вампирше холодной кожей. От неё пахнет тиной и едва уловимо — кувшинками. Это так непохоже на привычный, въевшийся в ноздри запах пороха, антисептика и крови, что Тори снова смеётся.       — Ну тише, тише… — ласковая ладонь очерчивает контуры тела, — всё хорошо уже, да?       Вампирша вздыхает. Всё нехорошо, и никогда уже не будет: сознание застилает багровая пелена. Так сходят с ума вампиры — превращаются в тварей, чья единственная цель — выжить. Она поднимает руку. Смотрит на тонкую вязь багровых следов, на обломанные ногти, под которыми ещё виднеются полоски запёкшейся крови. К горлу подкатывает тошнота.       — Стрыга, — русалка толкает её в бок и Тори охает, — оставайся. Меня Эстер зовут. Будем вместе тут хозяйничать: ты ночью, я днём. Озеро большое, на всех места хватит. И деревня тут недалеко. Есть, чем тебе кормиться.       Ей хочется сказать, что рехнувшийся стригой — это не самая лучшая компания. Тори не уверена, что слышала о соплеменниках, победивших Безумие. Скорее уж другие вампиры находят несчастных и прерывают их жалкое существование. Но Тори хочется жить. До дрожи в коленях, больше, чем когда-либо. И она загоняет своё сумасшествие в самые дальние закоулки сознания, сажает тварь на цепь, чтобы растянуть губы в кривой нездоровой улыбке и кивнуть.       Русалка радостно улыбается и подскакивает на ноги. Её длинные волосы соскальзывают вперёд, открывая разодранную спину. Тори может видеть рёбра и заполошно бьющееся в их клетке сердце. Девушка тараторит что-то про войну, про то, что чёртовы люди всю нечисть извели, про скуку и одиночество, но вампирша не обращает на это внимания, возвращая взгляд к небу. До тех пор, пока до чуткого слуха не доносится:       — …я знаю, что Дети Ночи на одном месте долго не сидят. Но ты хотя бы отъешься. А то одна кожа да кости… а потом, вдруг что-то поменяется…       Тори снова вздыхает. Глупая русалка. Неужели она не знает, что меняется только мир.       А мёртвые — нет.