"Молодой человек, вы что-то потеряли?"

Виктору было двадцать три, когда он наконец всерьез решился переступить порог новой для себя взрослой жизни. К счастью ли, к беде, нельзя было сказать наверняка, тут тебе никто кошку вперед себя пустить не даст, да и сохраниться, как в симсах, в общем-то, тоже, но пора было уже, однозначно пора. Начать решил с малого: купил в новостройке соседнего квартала отдельную квартирку, так, чтобы не сильно далеко от родителей, но и немного поближе к катку. Пока шла тягомотина с ремонтами и переездом, сдал на права и на следующий же полученный гонорар купил скромный, но все же Форд – на первое время, привыкнуть, потренироваться. И без того тяжелую связку ключей отяготили еще три, и теперь они дружно звенели друг о друга, грозясь своим весом погнуть кругляшек хлипкой проволоки. Виктор этот факт игнорировал. Не то, чтобы он был несамостоятельным и рассеянным, просто в его жизни было слишком много вещей, которым стоило бы уделить побольше внимания: той ужасной дорожке, которую нужно либо заменить, либо отработать едва ли не до автоматизма до национальных. Маме, которая из-за командировок отца слишком часто остается дома одна, и отцу, ведь ему так редко удается побывать дома, с любимой женой и сыном. Маккачину, которого он любил как родного ребенка (хотя вопрос, кто еще тут ребенок) и с которым из-за вечных тренировок не было времени даже погулять. Сестре, которой он слал письма и посылки все реже и реже. Якову, который сдерет с него три шкуры, если он до конца недели не выучит все элементы произвольной программы. Друзьям по сборной, журналистам и фотографам, тетке Анке, и чертовому соулмейту, Кацуки Юри… Конечно же, на все его не хватало, и проволока, держащая ключи, было явно последнее, о чем он задумывался (это что-то из оперы «мы это исправим, но попозже»). Неспешно собирался куда надо, впопыхах выбегал из квартиры, как всегда опаздывая, по-быстрому запирал обе входные на ключ, цеплял проволоку к шлевкам, запихивал связку в карман и, не дожидаясь лифта, пулей так шустро спускал свои булки с шестнадцатого этажа по лестнице – сиганешь с окна лестничной площадки и дольше будет лететь! Поскольку во время сборов Виктор занимался совсем не тем, чем следовало бы, все самое нужное забывалось дома или в машине. Хоть не где-то на ходу, и на том горячее спасибо, иначе бы Никифорову пришлось ехать в Японию и забирать свои тренировочные коньки, любимую красно-белую толстовку, документы, которые Яков просил (читай – приказал; он со временем, кажется, перенял что-то от своей жены-сатаны) кровь из носу как срочно заполнить и сдать, свою голову как последствие предыдущего – и это далеко не полный список. Еще раз, нет, Виктор не был рассеянным. Просто очень занятым, изрядно подуставшим, ленивым, немного безответственным и самую крошку безалаберным. По мнению многих, этот список строился точно в такой же последовательности, только с маленьким нюансом – задом наперед, однако Никифоров умел твердо стоять на своем. Это именно тот случай, когда на тебе двухкомнатная пустая квартира, вроде бы небольшая, но которая при уборке кажется чертовым Букингемским дворцом; и ты очень любишь своего пса, но его хочется бессовестно привязать к какой-нибудь батарее, потому что отмывать ковры от следов почему-то хронически грязных лап – пытка на уровне седьмого круга Ада или чего-то вроде. Когда тебе ужасно хочется растечься по дивану после тяжелой тренировки и есть, и тут либо засыпаешь голодным на диване, либо битый час пытаешься наколдовать что-то с сырой картошкой, а ее нужно еще и почистить, и, опережая вопросы, нет, бутерброды накромсать не проще: за бутербродами нужно пойти в магазин, это раз, здоровому мужчине нужно здорово питаться, это два. Когда посуду приходится мыть до еды, потому что тарелки аккуратными слоями маринуются в раковине, мыть эти посудочные Эреборы лень, а покупать одноразовые пластиковые ложки и вилки Витя ни в коем случае не станет, Витя слишком принципиален. Когда о том, что нужно было бы заплатить за святой Интернет немного раньше, вспоминаешь, увы, первого числа месяца, когда его уже отключают, потому что некому было об этом напоминать, и половину следующего дня ты сидишь в огромной очереди таких же лохов, как ты, и обмахиваешься веером из сложенной гармошкой брошюры с очередной социальной рекламкой. Когда нет ни выглаженной руками(!) футболки, ни чистых штанов, и кроссовки неплохо было бы перешнуровать, а Яков ждет на катке через полчаса, из которых минут сорок – долгий путь в пробках. Ему хотелось спросить у мамы, как она справляется с вот этим вот всем. Женщина пожимала плечами, загадочно улыбалась и закатывала глаза, спрашивая сына, не подлить ли ему чаю. Виктор, положив подбородок на сложенные в замок руки, вдруг вспомнил, что раньше этому невероятному человеку приходилось еще и следить за двумя детьми – судя по тому, что Наташа ни разу не вывалилась из окна, а Витя не наелся краски и не выколол себе глаз папиной отверткой, следила очень и очень бдительно. Забота о Маккачине совсем не была похожа на родительство хотя бы тем, что, скорее, пес присматривал за Никифоровым, чем наоборот. Виктор жалел, что от матери ему достались только красивый платиновый цвет волос, светлый тон кожи, некая хитрожопость и чертовщинка в глазах. Виктор жалел, что от отца ему достались не только чистая голубизна глаз и шикарная фигура, но и недалекоглядная рассеянность. Иначе бы он сейчас не сидел перед дверью родительской квартиры, устроив свою костлявую задницу на холодной бетонной ступеньке лестницы, дожидаясь скорого возвращения матери с работы просто потому, что ей, слава Богу, хватило ума сделать дубликат ключей от его квартиры на всякий случай, иначе бы пришлось срочно снимать деньги с карточки и первым рейсом лететь в далекую страну восходящего солнца, или вызывать слесаря и мучиться потом с новыми замками. Никифоров был уверен на все сто, что ключи выпали из его кармана, когда он переодевался в спортивную форму перед тренировкой, а может, наоборот – но не уверен, что действительно потерял, характерного громкого звона от падения на пол увесистой связки он не слышал. Быть может, он просто оставил их в двери (маразм крепчал, деревья гнулись), а старушка, живущая по соседству, выходила с утра в магазин, забрала их и решила отдать, когда Виктор вернется? Он не использовал брелок сигнализации, машина в сервисе, так почему нет? – Потому что нет, – сказала, как отрезала его только вернувшаяся мама, разыскивая в ящике со всякими мелочами запасной набор. – Я слишком хорошо тебя знаю, Витенька. Виктор закатил глаза, скрестив руки на груди. Следующие два часа он краснел, словно вишня в быстренько состряпанных матерью пирожках, которыми он набивал свой рот – каждое сказанное слово может быть использовано против него самого. Уже: он всего лишь пошутил, что не помешало бы как-то съездить в Японию, вернуть добрую часть своего имущества и отдать все найденное несчастному растеряшке, как у его родительницы тут же появилась недобрая ухмылка, а глаза подозрительно засверкали. – Он действительно хороший мальчик, – отковыривая кусочек пирожка, покачала головой женщина. – Вам стоило бы познакомиться. – Мама, – раздраженно протянул Виктор. – И он так же как ты любит фигурное катание, вы нашли бы много общего! – Мама, пожалуйста, – тяжело вздохнул он. – Что «мама»? У тебя в комнате до сих пор висит тот плакат, – пожала плечами она. – И, как я знаю, у тебя есть не только этот плакат… – Мама, – едва ли не умоляюще простонал фигурист, демонстративно впечатываясь лбом в холодную поверхность стола. – Я же не настаиваю! Стрелка часов уже приближалась к десяти, когда Виктору наконец удалось начать собираться домой; он не против был и остаться бы у мамы, но дома без него скучает Маккачин, которого не помешало бы немного выгулять или хотя бы элементарно покормить. Мать протянула ему запасную связку ключей, он клятвенно пообещал, что не потеряет их снова, завтра же сделает дубликаты и разберется с брелком-сигнализацией, сунул привычно в карман – и почувствовал, что что-то мешает. В кармане оказалась небольшая флешечка-плеер белого цвета. Виктор, тяжело вздыхая, отыскал в сумке наушники и спешно присоединил к устройству, зажимая кнопку включения. Экран подсветило белым. – Не хочешь иметь ничего общего, – его мама ухмыльнулась саркастично, но так понимающе, и Виктору показалось, что лифта он не дождется, прямо так от стыда провалится на первый этаж, но постарался сохранить невозмутимость и всунул в ухо маленький вкладыш-наушник. – Я такого не говорил. Просто не нравится, что без меня меня же женят, – покачал головой он. Как оказывается, у них еще и музыкальные вкусы схожи.

***

Юри нужно переживать по и без повода чуточку меньше, а то еще немного, и в свои девятнадцать он получит первый седой волос и нервный тик. Так думал не он – так думал Пхичит, который не терял ни одной возможности совсем непрозрачно намекнуть на это другу. Юри не знал, как раньше справлялся без Чуланонта, потому что этот комок позитива и его клетка с тремя пушистыми хомяками определенно сделали его жизнь чуточку лучше. Пусть и на порядок шумнее. Не, ну правда, Юри пора было бы уже привыкнуть, что его, тихого и спокойного, постоянно окружает грохот и беспорядок. Пхичиту было всего шестнадцать, он был пусть и не самым бесхитростным, но все же ребенком, и Юри не понимал, почему он так внимательно прислушивался к его советам: все они поголовно были немного лишены всякого логического смысла, но на удивление помогали, и это либо самовнушение, либо юноша изучал какую-то тайную тайскую магию. Он втайне от тренера таскал товарищу мятные леденцы, когда они заканчивались, где-то невероятным образом откапывал в их глуши все новые выпуски журналов с Виктором Никифоровым... даже отдал Юри свой старый плеер, сказав, что музыка помогает отвлечься от проблем. Кацуки, который никогда особо таким не увлекался, воспринял идею с нескрываемым скептицизмом, однако на следующий же день, с ногами забравшись на пару с другом на кровать и поглаживая толстого спокойного хомяка персикового цвета, слегка недоумевая, покорно прослушал абсолютно отличающиеся друг от друга композиции разных жанров и высказал свои мысли об этом Пхичиту – они начинались с «я думаю, это плохая задумка», но таец лишь смеялся, трепал Юри по голове и продолжал настаивать на своем. С кем-кем, а с ним японцу спорить было бесполезно: это маленькое воплощение одновременно и всемирного зла, и величайшего добра за их недолгое знакомство, кажется, уже успел узнать Кацуки лучше, чем Юри сам себя, и уговорить добродушного парня на что-либо ему не составляло никакого труда. От Чуланонта можно было ожидать много, и Кацуки, наверное, не удивился бы, узнав, что где-то в их комнате расположена скрытая микроскопическая камера, что телефон его прослушивается, а на нем самом висит датчик движения или что-то вроде этого. В любом случае, с тех пор Юри с наушниками почти и не расставался: вечно таскал их с собой, даже катался в них на льду во время тренировок (правда, Челестино никак не мог до него докричаться, но Пхичит заверял тренера, что они «проводят эксперимент по снятию стресса», и все, что мог мягкий Чальдини, лишь вздыхать и махать рукой до тех пор, пока один из юных экспериментаторов краем глаза совершенно случайно не замечал его, но это все мелочи), постоянно затыкал ими уши в общественном транспорте и во время чтения по вечерам. Они помогали даже тогда, когда у обычно ленивых грызунов посреди ночи просыпалось желание как можно быстрее изгрызть в пыль подложенную на дно клетки газету. Это действительно выручало, даже, пожалуй, немного лучше мятных конфет – Чуланонт самодовольно радовался тому, что его небольшой совет оказался настолько эффективным, постоянно гордо повторяя «ну я же говорил», хотя Юри готов был поспорить, изначально в успехе эксперимента он уверен не был. Однажды вечером Пхичит запрыгнул на кровать Юри с совершенно непередаваемым выражением лица, уселся по-турецки напротив него и хитро прищурил и без того неширокие глаза. Кацуки, хлопая глазами, отложил книгу в сторону и снял наушники, вжал голову в плечи – этот взгляд не сулит ничего хорошего. – Ю-чан, я хотел кое-что спросить, – вкрадчиво начал Чуланонт, внимательно сверля друга темным взглядом. Кацуки знал, что говорить о чем-либо с Пхичитом опасно: каждое сказанное слово может быть использовано против него самого. Но он пока что не придумал метода, как можно было бы нормально увильнуть от разговора, и чтобы эту тему они большем не поднимали, поэтому лишь в очередной раз глубоко вздохнул. – Спрашивай, – меланхолично произнес он, прикусывая нижнюю губу и нервно поправляя сползающие на кончик носа очки. – Ты знаешь, кто твоя родственная душа? – мальчик по-птичьи наклонил голову к плечу в ожидании ответа. Юри неловко отводит взгляд и чувствует, как лоб покрывается испариной. Пхичит, дабы разбавить горькое молчание, бодро добавляет: – У меня метка на бедре, хочешь, покажу? Я не знаю этого человека, но у него такое красивое имя, надеюсь, мы когда-нибудь встретимся! Мне хотелось бы отдать ему его часы и тот красный маркер! Пусть он уже давно засох… Чуланонт, несмотря на отчаянное «Пхичит-кун, не стоит, не, ну правда, Пхичит!» все же продемонстрировал размашистую, но разборчивую надпись своей метки. – Можешь потрогать, – уверенно кивнул он. – Спасибо, я, пожалуй, воздержусь, – скороговоркой выдал Юри, размахивая руками. – А свою покажешь? Кацуки издал невнятный звук и откинулся на подушки, закрывая лицо руками. Он медленно посчитал до десяти, убедил себя, что ничего страшного в этом нет, что Пхичит, дурашка, все равно не догадается, убрал ладони – через заляпанные отпечатками пальцев стекла очков ему показалось, что в веселом взгляде товарища на секунду проскочила какая-то странная искорка. – Ладно, так и быть, покажу, – медленно и осторожно произнес он, поднялся с кровати, повернулся спиной и задрал кверху тонкую спортивную кофту вместе с хлопковой футболкой. Позади послышался шорох, вдоль позвоночника пробежал табун мурашек от прикосновения холодных чужих пальцев, но Юри стоически стерпел, почти спокойно протирая грязные линзы платком и делая вид, что все абсолютно точно в порядке. – Оу, спасибо, – Пхичит сам поправил его одежду и схватил за руку, заставляя повернуться к себе лицом. Теперь Юри уверен на все сто, что в голове у Чуланонта созрела какая-то очередная безумная идея, и он в очередной раз становится соучастником ее исполнения. Кацуки с каменным лицом забрался на кровать и присел напротив друга, подогнув под себя колени, выгнул вопросительно бровь и заинтересованно посмотел ему в глаза – он надеялся, что это действительно так и свой актерский талант он еще пропить не успел. – Так… ты знаешь, кто твой суженый? – спросил юноша, глядя в глаза Юри, и он слабо кивнул, не прерывая зрительного контакта. – Охренеть, это же сам Виктор Никифоров! Ты представляешь, какой он везунчик, Ю-чан! Юри ушло секунд десять на то, чтобы осознать, что только что произнес Пхичит. Сжав пальцами простынь, он начал судорожно хватать ртом воздух в попытках не задохнуться и хлопать ресницами так быстро, что, кажется, в комнате поднялся сквозняк. Все абсолютно точно не в порядке. – Как? – не своим голосом пропищал Юри, выпучив глаза. Чуланонт с улыбкой до ушей достал из своего кармана связку ключей и вложил Кацуки в ладонь. Юри сглотнув, поднял ее в воздух двумя пальцами и осмотрел: об тяжелые ключи звонко ударился тонкий алюминиевый брелок в форме конька, на дисплее пульта от сигнализации – то же самое проклятое «Victor.Nikiforov», что и тогда, пару лет назад на карточках. – Хотел твои джинсы отдать в стирку, а там это, – кивнул он в сторону ключей. – И? Что ты собираешься с этим делать? – Лечь и спокойненько умереть, – простонал Юри, сполз на постель и накрыл себя небольшим кусочком одеяла – Чуланонт загреб под свою чересчур любопытную задницу все остальное. Одеяло с Кацуки тут же сдернули. – Так не пойдет, Юри! Я обязательно заставлю ваши судьбы сойтись, или я не Пхичит Чуланонт! – Можешь уже идти менять имя, паспортный стол сегодня до шести работает, – мрачно пробормотал юноша. Пхичит схватил его за плечи и сильно затряс – Юри обреченно застонал и резко дернул на себя одеяло в попытке вытащить его из-под товарища и снова закутаться – Чуланонт не сдался, схватившись за другой угол. Не прошло и минуты, как напряжение спало, а попытка Юри от греха подальше придушить Пхичита подушкой превратилась в обычное баловство. Разнося в пух и прах небольшую комнатку, они и не заметили, как маленький беленький плеер спрыгнул с полки на кровать, запутался в складках пододеяльника, и чьей-то ногой был спихнут в щель между кроватью и стеной.