Сердцем с Тобой

      Ночи теперь казались Юрию короткими. Вроде бы только-только солнце село, и вот оно уже снова поднимается. Всё потому, что, пока Алан спал, Плисецкий ходил по комнате, изредка перемещаясь в другие, и пытался сдвинуть хоть какой-нибудь предмет — от самого маленького, до тех, что побольше. Пока получалось это о-о-о-о-о-очень редко, да и то только со всякой мелочью. Почему Юрий скрывал факт своих «тренировок» от Брайса, он и сам толком не понимал. Быть может, хотел сделать сюрприз. Тем не менее, однажды утром, когда Алан пришел после завтрака в комнату с кружкой горячего кофе с молоком, Плисецкий, пытаясь сделать самое невозмутимое выражение лица, небрежно бросил: — Ну и скукотень. — Да, — согласился Брайс, садясь в кресло возле компьютера и повернувшись к другу. — Впрочем, день только начинается. Может, произойдет что-нибудь интересное. Или сами придумаем, чем заняться.       Спрыгнув с подоконника, на котором сидел так часто, что Алан уже шутил, будто тот к нему прирос, Юрий сунул руки в карманы и прошелся по комнате, словно в первый раз все осматривая. — Может, сыграем? — предложил он. — Как? И во что? — удивился Брайс, подняв брови.       Потерев подбородок, Плисецкий подошел к книжному шкафу, стоящему у дальней стены, и вполне спокойно снял с одной из полок коробку. — В это, — он кинул ее в сторону Алана, и тот ее не очень ловко поймал. — «Монополия»?       Через несколькл секунд, видимо, до британца дошел один неожиданный факт. — Погоди-ка… Ты можешь двигать предметы?! В спокойном состоянии?!       Торжествующая ухмылка в тот же миг нарисовалась на лице Юрия, и он повел плечом, словно все произошедшее — такой пустяк. — Ну-у, я же не какая-нибудь английская нюня. — Это ты на меня, что ли, намекаешь? — прищурился Брайс. — И с чего это вдруг я стал нюней? — Ой, всё, — отмахнулся Плисецкий. — Падай на кровать, давай сыграем, а то от скуки тут плесенью покроешься.       Это было забавно и странно одновременно. Наблюдая за тем, как Юрий бросает кубики, Алан подумал, как, наверное, необыкновенно всё выглядело бы со стороны тех, кто не может видеть мальчишку. Но это вызывало у него улыбку, и где-то в районе живота ощущался легкий приятный трепет. — Ты хотел порадовать меня? — неожиданно даже для самого себя брякнул Брайс, не переставая улыбаться. — А? — передвинув фишку, Плисецкий взглянул на него из-под длинной челки. — В смысле? — Ты так легко взял коробку и выглядел уверенным в том, что это получится. Выходит, знал наверняка. Ты пытался, пока я не видел?       Наверное, если бы мог, Юрий непременно сейчас покраснел. Но раз тела нет, кровеносных сосудов тоже, то и румянцу появляться не от чего. — Я просто так пробовал. Для себя. Не для тебя, бриташка.       Голос Плисецкого при этом так дрогнул, и произнесены слова были поспешно. Дураку ясно, что он врет. Но Алан не стал ничего больше говорить на эту тему. Лишь только улыбка на его лице стала чуточку шире. Взяв кубики и потряся в ладонях, он бросил их рядом с игровым полем. — Опять с этим козлом гулять пойдешь? — буркнул Юрий, упорно делая вид, что ему в принципе плевать. — Не знаю, — повел плечом Брайс, беря карточку. — Я ему не звонил, от него тоже пока никаких новостей. А что, хочешь с нами? — Ну вот еще, — фыркнул бывший фигурист. — Делать мне больше нечего. — О, у тебя появились дела?       Внешне оставаясь спокойным, Алан вдруг вспомнил обрывки вчерашнего разговора с Никифоровым, свои размышления, что не давали пол-ночи покоя. И вывод, к которому в конце концов пришел… — Ну, рожай уже! — не вытерпел Плисецкий. — Берешь недвигу или как? — Беру… — словно в прострации произнес Алан, глядя вдаль, при этом не фиксируя взгляд на чем-то определенном. «Я люблю его» — стучало в висках снова и снова, не прекращаясь. Что странно — внутренне парень никак этому не сопротивлялся. — Брайс? — настороженно позвал Юрий, заметив состояние друга. — Не пугай меня, а то врежу… — Прости, — встрепенулся Алан, виновато улыбнувшись. — Задумался немного.       Игра дальше продолжалась вполне спокойно, хоть Плисецкий и матерился по-русски, когда на кубиках выпадало не то число. Брайс смотрел на это со снисхождением, пару раз поймав себя на мысли о том, что беззастенчиво любуется хрупким на вид мальчишкой, рассматривает каждую черточку его лица, большие зеленые глаза, чуть вздернутый нос, золотистые пряди волос. Понимая, что чувства загнали в тупик, Алан ощущал щемящую тоску в груди. Настроение стало печальным — таким, какое обычно бывало у него осенними вечерами. — Послушай, — подумав, начал он, — может, ты хотел бы… ну… скажем, навестить свою… — Нет, — не дожидаясь окончания фразы, резко оборвал его Юрий. — Не хотел бы.       Даже не глядя на друга, Плисецкий взял очередную карточку и поджал губу. Брайсу показалось, он снова сделал ему больно, но вместе с тем считал, что эта встреча могла бы принести Юрию хоть какое-то облегчение. — Я бы сходил с тобой, — тихо произнес он. — Ты можешь просто посмотреть, как она живет… — Живет и живет, — пробухтел Юрий, поднимаясь с кровати и сунув руки в карманы куртки. — Тупая игра…       Огорченно вздохнув, Алан стал складывать кубики, фишки и карточки в коробку. Как сложно порой бывает общаться с этим мальчишкой. Вроде говоришь что-то из лучших побуждений, а все-таки ненароком можешь задеть. Сколько нюансов, и всё так запутано. — Прости…       Чуть повернув голову вправо, стоя к нему спиной, Плисецкий долго молчал, прежде чем тихо произнес: — Не говори ей, что я с тобой…

***

      Почти три месяца она живет, как в тумане. Ей никого не хочется видеть, слышать. Наталья ходит на работу, всё делая на автомате. А по выходным так и вовсе просто сидит дома, выходя разве что за необходимыми продуктами. Жизнь проходила мимо, белый свет померк, и чувства притупились настолько, что женщина уже напоминала самой себе робота. Всё, что она могла делать искренне теперь — это плакать, когда оставалась одна. Вспоминая лицо любимого сына, глядя на его фотографии в разном возрасте, сжимая в руках куртку, которая была на Юрие в тот самый день… Наталье теперь хотелось, чтобы вокруг нее был прозрачный купол, за который никто никогда не смог бы проникнуть. Самое дорогое утрачено навсегда. Любимого сына больше нет, отец ненавидит. Вот и всё.       Не сразу она услышала, как в дверь постучали: звонок сломался пару недель назад, но ей было на это наплевать. Поднявшись на ноги, шаркающей походкой Наталья дошла до двери и повернула ручку, потянув на себя, после безразлично уставившись на человека у порога. — Здравствуйте, — перед ней стоит молодой приятный на вид парень. Темноволосый, в чуть потертых джинсах, плотной черной толстовке и с таким приветливым выражением лица, что напоминает олененка из диснеевского мультика. — Что вам угодно? — тихо и устало спросила Наталья, устремив мутноватый взгляд на незнакомца. — Меня зовут Алан Брайс. Я пришел сюда, потому что обязан вашему сыну своей жизнью…       Будто невидимое копье пронзило ее насквозь. Дыхание замедлилось настолько, кажется даже совсем прервалось. Она поняла без лишних слов, что имеет в виду этот милый паренёк. И отчего-то поверила мгновенно. — Проходите, — почти прошептала она, открывая дверь шире и отступая в сторону.       Так непросто было узнать в этой женщине свою мать. Юрий стоял рядом с диваном, на который сел Брайс, и смотрел на Наталью. Бледное создание с темными кругами под мутно-зелеными глазами, склеившимися ресницами-стрелами, искусанными губами, растрепанными волосами. Да она сейчас больше походила на призрака, чем сам Плисецкий! Хмуро сдвинув брови, он молчал. Слов в голове было много и вместе с тем так мало. Всё перепуталось. — Как ты узнал обо мне? — Наталья опустилась в кресло справа от дивана. — Доктор говорил, что эти данные не раскрывают.       Первая «ловушка». — К сожалению, не смогу вам ответить, — спокойно ответил Алан. — Не хочу подставлять хорошего человека. Но… если хотите, чтобы я ушел — просто скажите.       «Хорошего человека». Юрий и сам не заметил, как слегка улыбнулся. Этот бриташка выкрутился. Пока вроде даже нет повода на него наорать. — Всё в порядке, — покачала головой Плисецкая. — Я рада видеть того, кому мой сын смог помочь. Меня он тоже спас. А я, выходит… погубила его…       Слезы покатились по щекам Натальи, рваный вздох вырвался из груди. — Как ты живешь? — она нашла в себе силы улыбнуться. — Как чувствуешь себя?       Сочувственно взглянув на нее, Брайс ответил: — Конечно, это непросто — терапия и всё остальное, сама мысль о том, что сердце было когда-то чужим. Но это намного лучше, чем раньше. Жизнь до операции была гораздо сложнее. К тому же, в плане души во мне многое изменилось. Я благодарен Юрию за это.       Женщина слушала внимательно, и каждое произнесенное Аланом слово все больше сжимало ее собственное сердце. Понять свои чувства Наталье казалось почти невозможным: с одной стороны, она рада, что этот парень теперь может жить лучше, чем когда-то раньше. Он не кажется плохим человеком. С другой — какой ценой всё досталось ему. Тягостное чувство вины, не дававшее покоя, буквально выжигало Наталью изнутри. Закрыв лицо руками и склонив голову, она зарыдала. — О, простите меня! — Алан спешно поднялся на ноги и подошел к женщине, садясь перед ней на корточки и погладив ее по рукам. — Пожалуйста, не плачьте! — Я не могу… не могу… — хрипло повторяла Наталья, замотав головой. — Никогда не смогу жить спокойно. Я погубила своего сына, своего героя… — отняв ладони от лица, залитого слезами, она погладила Брайса по щеке. — Он во всем был прав, я ужасная мать! Лучше бы мне тогда умереть вместо него…       Плисецкий слышал каждое слово отчетливо и ясно. И они для него — словно острые лезвия ножей, вонзающихся в плоть (если бы она у него была). Он не говорил ничего, лишь только прорычал от бессилия, боли, желания просто исчезнуть и больше никогда не чувствовать ничего совсем. А сейчас ходил рядом, сжав кулаки, мечась, как раненый зверь. — Я уже никогда не смогу попросить у него прощения. Да и он бы меня не простил. Я не заслуживала такого сына… — Он спас вашу жизнь, — Брайс никак не мог подобрать нужных слов. — Думаю, жертвовать собой ради того, кого ненавидишь, было бы странно…       Юрий резко остановился и обернулся, уставившись на Алана и Наталью. Он выглядел абсолютно растерянным. Таким Брайс видел его лишь однажды — в тот раз, когда случился инцидент во время разговора по скайпу. Их взгляды встретились, но, чтобы не вызывать подозрений, Алан снова сразу повернулся к Плисецкой. — Мне кажется, всё не совсем так, как вы сказали.       Он ушел на кухню. Слушать это больше не было сил. Опустившись на один из стульев возле обеденного стола, Юрий поднял голову, оглядевшись вокруг. Ничего особенного: небольшой гарнитур, плита, маленькое окно с белоснежными занавесками, холодильник с магнитиками, стикерамии и шариковой ручкой на пружинке, глиняный горшочек с маленьким розоватым цветком. Эта кухня отличалась от той, что была в их с дедом квартире. Там все без излишков и милых мелочей. Сразу чувствовалось — в этом доме живут мужчины. Здесь же всё говорило о присутствии женщины. И как же порой этого самого присутствия Юрию не хватало…       Полчаса спустя, более-менее успокоившись, но все еще всхлипывая, Наталья снова стояла на пороге своего дома. — Спасибо, что пришел, — хрипловато произнесла она, тепло улыбаясь Брайсу. — Может, я выгляжу истеричкой в твоих глазах, но всё-таки мне стало чуточку легче…       Обняв Алана, она поцеловала его в щеку. — Пожалуйста, не теряйся. — Не буду, — улыбнулся в ответ Брайс. — Спасибо еще раз за всё… за Юрия…       Она долго смотрела ему вслед, а когда решилась закрыть дверь, стояла у входа, лишь через минуту направившись в сторону кухни — кажется, еще осталось немного бурбона.       Уже открыв шкафчик, потянувшись за бутылкой, Наталья бросила мимолетный взгляд на холодильник и замерла. Одиннадцать желтых стикеров в два ряда, большие синие буквы на них…       «Я прощаю тебя». *** — Суки, и тут примазались…       Плисецкий идет рядом, сдвинув капюшон так, что Алану практически не видно его лица. Но он успел заметить яростно сверкнувшие глаза, когда тот смотрел на Виктора и Юри. Восторгаясь почти всем, что попадало в его поле зрения, Никифоров постоянно таскал за собой Кацуки, делая одно совместное селфи за другим. Этим вечером Алан и Юрий как всегда идут на Блекфрайерс. И так уж вышло, что сегодня они «с прицепом». — Нафига вообще сказал им, куда идешь?!       Брайс улыбнулся. — Какой ты милый, когда сердишься. Виктор был прав. — Завались!       Звонко рассмеявшись, Алан невольно переключил внимание Никифорова на себя. Подойдя к нему, Виктор подхватил парня под локоть и мурлыкнул: — А ты чего это смеешься? Давай, рассказывай нам, где что находится? — У вас экскурсия не оплачена, — парировал Брайс. Плисецкий, услышав это, поморщился, как от смрада, но ничего не сказал.       Виктор выпрямился и картинно упер руки в бока, смешно нахмурившись. — Ах ты вымогатель!       Алан развел руками и чуть пожал плечами. Юри смерил своих спутников странным взглядом, по которому сложно было определить, что он выражает. Но, кажется, это были не самые положительные эмоции. — Не заигрывай с этим пидором, его хряк уже ревнует, — издевательски сказал Юрий мерзким голосом. — А как насчет тебя?       Слова вырвались сами собой, и Брайс от всей души надеялся, Плисецкий подумает, что сказано это в отношении Виктора. Мысли о том, что он испытывает к своему другу отнюдь не дружеские чувства, по-прежнему не давали покоя Алану, и парень сильно сомневался, что Юрию стоит об этом знать. — Вот специально потренируюсь и буду тебя бить, — фыркнул Плисецкий и демонстративно пошел вперед. — О, Котёнок сегодня с нами? — широко улыбаясь, выразил свою догадку Виктор. — А где он?       Устремив свой взор вперед, он будто надеялся, что прямо сейчас увидит Юрия, но этого, разумеется, не произошло. — Там, — кивнул Брайс. — Но как всегда не в настроении. — Это на него похоже, — усмехнулся Никифоров, прикрывая глаза.       Каждый раз, когда Брайс и Плисецкий стояли на этом мосту, Алана преследовало ощущение, что они с него и не уходили. А все закаты, которые здесь провожали — не отдельные вечера, а один очень долгий. И хотелось, чтобы он тянулся еще много раз по стольку же. — Мне определенно нравится этот город…       Виктор смотрел вдаль вместе с остальными, стоящими у перил моста, ностальгически улыбаясь. Юрий громко цыкнул, тряхнув головой. — Это радует, — отозвался Брайс. — Говори за себя, — тут же выпалил Плисецкий. — Нравится ему. Пусть проваливает!       Японцу слова Никифорова, видимо, тоже не пришлись по душе. — Да, тут неплохо. Но мне хочется домой.       Гаденько ухмыльнувшись, Юрий покосился на Алана. — Я же сказал — свинья ревнует.       Укоризненно покачав головой, Брайс глубоко вздохнул. Такое же чувство неприятно кольнуло его самого. Но совсем к другому.