Чумной Петербург

Всякая история, всякое событие имеет свои истоки, свои причины. Как от маленьких капель, непрерывно падающих на камень, постепенно образуется отверстие, так и человеческие дела приводят к переменам жизни. Как секунды складываются в века, так и поступки складываются в общую канву истории. От каких времён начинать рассказ, готовый предстать перед строгим взглядом читателей? Не от истоков ли зарождения Российской государственности? Не от слов ли Петра Великого, что предрекли быть городу на неспокойных берегах? Не от самого ли города, непокорной головой вознесшегося из болот и туманов? Санкт-Петербург. Святой Петербург. Город на Неве, стоящий тут без малого уже две сотни лет, расцветал в самом печальном смысле, который только можно подобрать к этому слову. Расцвет ни индустриальный, ни культурный — лишь пир в чумное время, когда безнадёжный больной улыбкой силится утешить близких. Так умирал — стремительно, но скорбно — император Николай Александрович из рода Романовых, нареченный вторым после прадеда своего Николая. Приставился венценосный чуть больше месяца назад, угаснув в болезни, чёрной лозой ползущей по городам и деревням. До последних часов улыбался и пировал, убеждая окружение, что проживёт ещё много славных лет. Не довелось. Величественный мрамор его личности расточил недуг, как вода Невы медленно растачивает гранитные набережные. Подобно императору Николая в окружении близких, Петербург с городами-собратьями старался во что бы то ни стало прожить отведённый ему срок в яркой краске потешного безумия. И всё же медленно угасал он, как угасала сама Российская Империя, оставшись лицом к лицу с неведомым тёмным роком. Таял в объятиях болезни. Живая мозаика блестящей, огромной империи тускнела, словно витраж в заброшенном особняке, пылью на котором оказалась неведомая Чума. Появилась она странно, словно из пустоты. По началу лишь из отдельных губерний доносились новости, будто неведомую хворь не в силах одолеть ни опытный доктор городской, ни тёмный лекарь лесной, ни батюшка богобоязненный. Казалось это поучительной страшной сказкой для детей, дабы руки они старательно в бадье намывали и старших слушались, пока люди не начали умирать чаще. Тяжёлый скорбный саван опустился на Российские земли, а после и на семью императорскую, первыми из которых мир явный покинули императрица Мария да сын её — хрупкий и без того Лёшенька. Зло, неоправданно жестоко окончилась увеселительная поездка в астраханские пустыни. Следом слегли Татьяна, Мария — Ольга последовала за ними вскоре, будто нарочно отца дожидалась. Одну только Анастасию болезнь пощадила. То ли Бог оберёг, то ли судьба пошутила. Добрые люди поговаривают: «В мире случаются чудеса, когда того не просишь». И если считать чудом то, что Петербург до сих пор стоял, несмотря на хаос вокруг, то, должно быть, строптивый исполнитель желаний издевательски смилостивился над несчастными людьми, дав маленькую отсрочку за великую цену. За жизнь императора да семьи его благочестивой. Холодный ветер бегал по обманчиво-живым улицам, с ночи до утра погруженным в хтоническое веселье и пьяный угар поминок, кажущихся бесконечными отныне и во веки веков. Поминали будто не императора и семью его, а всю империю разом. Поговаривали: «Нет лучшего исцеления, нежели бутылка хорошей настоечки». Начинали с одной рюмочки да заканчивали ведрами, если не бочками. Служивые, в свою очередь, пытались с пьянством бороться. За две недели от кончины императора половину питейных заведений Петербурга закрыли строжайшим указом, пошлины на дурман-зелья подняли в несколько раз. Да толку от этого, когда каждый мещанин прятал у себя в шкафчике пару да десяток бутылочек; или излишне сметливый молодой доктор из своей больницы казёный спирт выносил почитай каждый день. Кто же его — больничный — учитывает? Так и выходило: закроют один кабачок на углу, взамен него десяток человек в больницу попадёт, отравившись пойлом, разлитом во дворах близ рынка на Сенной. Постепенно правительство вовсе потеряло интерес к этой войне, сосредоточившись на проблемах насущных: спасении от неминуемой чумной участи в обход пьяни чёрной. Второй месяц справили, как болезнь началась. Первый месяц, как в борьбе с ней пал император Дмитрий. Анастасия Николаевна Романова, именуемая Светлой, императрица Всероссийская, готовая унаследовать престол от отца после смерти его, наблюдала за движением города на берегах Невы из окон Зимнего дворца. Её взгляд был напряжен, однако видеть этого никто не мог: утром — едва пробудившись — выгнала она из покоев всех слуг, получив волнующее известие. В руках сжимала без того помятое письмо с офицерской печатью. Вглядывалась в тёмные фигуры за окном, словно ожидая чьего-то появления. Каждое движение стрелок часов на каминной полке глухими ударами отдавалось в её неспокойном сердце. Тяжёлая тревога поднималась в груди с каждым новым вздохом. Императрица в кончиках тонких пальцев ощущала покалывание страха, объяснить который никак не могла. Строгое, аристократично-светлое лицо выражало глубокое отчаяние, в котором заключались все мысли о родном государстве. Бесшумно за спиной её появилось существо ростом с диковинного карлика. Возникло словно из лёгкой дымки, одномоментно наполнившей покои и так же исчезнувшей, словно не было никогда. Существо не было похоже ни на одно из известных миру земному — чёрное, с множеством конечностей, в бело-красной вычурной маске, одетое по старинной моде и с удивительно осмысленным взглядом — но императрица, казалось, не восприняла это как нечто пугающее или изумляющее. Она словно и не сразу заметила присутствие потустороннего существа, которое сливалось с полумраком, разрезаемым единственным светом тусклой лампы на туалетном столике. Звали его Лакмус. Посол из иного мира, называемого Навью. Лакмус вежливо кашлянул, подав знак о своем присутствии. Он напомнил скорее лёгкий укол иглы о шеллачную грампластинку, чем звук живого существа. — Ещё один город заражён, Лакмус, — с кротким вздохом отчаяния сообщила Анастасия. — Моя императрица… — начал было Лакмус в ответ. — …Анастасия. — Моя Анастасия! — спешно поправился он, вскидывая несколько своих неуклюжих конечностей, отчего едва не обронил с головы треуголку. — Вы не можете горевать о других, когда государство так нуждается в вас! — тон его граничил с осуждением: иномирный гость не мог понять причин, по которым Её Величество так болеет за город, в котором сидит свой наместник, чей долг избавить правительницу от волнений, дабы она могла посвятить себя делам сотню раз важнее. — Я знаю… — Анастасия ещё сильнее сжала письмо в руках. — Я ничего не могу сделать с этим. Это чувство сильнее меня во много раз. Я страдаю за весь мой народ, но ничего не могу изменить. Какой-то злой Рок наказывает нас. За что? Лакмус хотел вновь что-то сказать — должно быть, опять разразиться тирадой о том, насколько важно сейчас не сдаваться, однако его прервали женские возгласы, доносящиеся из-за изящно украшенных дверей. Медленно они нарастали из неопределённого гула возмущения и недовольства, пока не сплелись в слова: «…Нет, нет, капитан Свиридов, Её Величество никого не принимает! Ну куда же вы! Говорю вам! Нельзя! Постойте!» Резные двери в покои будущей императрицы распахнулась, являя на пороге молодого мужчину в расшитом мундире. Гвардеец Её Императорского Величества — Дмитрий Ростиславович Свиридов. Многим известный, к сожалению, не столько за свою должность, доблесть и верность короне, сколько за весьма редкий среди знатных особ речевой дефект да поразительное равнодушие до государственных наград и императорских подарков. Сколько неприятных, скользких фраз на эту тему ходило при дворе. Любой злой язык, так или иначе столкнувшийся с далеко не скромным и сдержанным гвардейцем, долгом своим полагал больнее задеть его изъяны. Первое время гвардеец Свиридов с отчаянным спокойствием делал вид, будто слова ничуть не трогают, постепенно и в самом деле привык к ним, после перестал обращать внимание, уделяя его делам без сомнения более значимым. Собака лает — караван идёт. Так говорилось в древней мудрости. Вслед за капитаном Свиридовым в комнату вбежала молодая служанка Марька, молебно складывая руки на груди. — Ваше Величество, я пыталась его остановить, правда, пыталась! — крикнула она до того, как он произнесёт хоть слово. — Ваше Величество… — капитан Свиридов учтиво поклонился, настойчиво игнорируя само существование служанки, не до неё было. Императрица Анастасия в ответ на появление капитана Свиридова впервые за много месяцев улыбнулась. Появление его приятной отрадой утешило беспокойное сердце. Откровенно неказистый, со странным лицом и пустым взглядом, всё же Дмитрий Свиридов — Анастасия точно знала это — был тем самым человеком, который останется рядом даже в тот момент, когда весь мир встанет отвернётся или погонит её прочь. Он был единственным, в чью преданность она верила безусловно. — Все в порядке. Марька, Лакмус, оставьте нас, — Анастасия отмахнулась ладонью, и служанка, выдохнув, выскочила в коридор, прикрыв за собой массивные резные двери. Лакмус исчез также неожиданно и бесшумно, как и появился: ему лишние движения и суета не требовались. — Я рада, что вы, наконец, вернулись, Дмитрий. Ваше появление — первая хорошая новость за многие месяцы, — она позволила себе улыбнуться уголками губ и протянула ему узкую ладонь. — Я спешил как мог, Ваше Величество, — капитан Свиридов приблизился к ней, опускаясь на одно колено и мимолётно касаясь губами холодного перстня на тонком пальце. — Я поклялся, что отчитаюсь сrазу же после пrибытия, но… — Все в порядке, — тихо ответила Анастасия. — И, пожалуйста, называйте меня Тасией, как раньше. Хотя бы когда мы одни. — Да… Да, конечно, — Дмитрий позволил себе сдержанно улыбнулся, но поспешил отстраниться и сухо заговорить. — Мы договоrились с Rигой. В их гоrоде все еще цаrит спокойствие. Благодаrя этому они готовы обменяться с нами учеными и rесуrсами в обмен на нескольких послов из Нави. Не бог весть что, но все же. Как только навные послы окажутся у них, к нам отпrавится послом гrаф Жагат, с котоrым пrибудут доктоrа для rаботы над лекаrствами от чумы, — на мгновение он словно окоченел, вспоминая беседу с графом Жагатом до отбытия, но быстро опомнился, не желая задерживать Её Величество, — Таrту, Кrаков и Тбилиси все еще не дали ответа. Я не увеrен, сколько вrемени это займет и боюсь худшего, но… Его прервал стук в дверь. Тихий, немного нервный. Будто тот, кто стучал очень боялся нарушить единение будущей императрицы с её особенно чтимым гвардейцем. Не удивительно: слухи при дворе ходили самые разные. В том числе и о том, что был у Её Величества рождён младенец от гвардейца Свиридова, которого, во избежание волнений разного рода, отправили от двора подальше — потому, дескать, и не сопровождала она семью свою в Астрахани, откуда здоровым никто не вернулся. Однажды подобные слухи чуть не довели Дмитрия до дуэли, но вовремя вмешался генерал-майор гвардии, который пригрозил обоим «дуэлянтам» если не трибуналом, то разжалованием точно. — Ваше Величество! — в покои императрицы робко заглянула служанка Марька. — Там… — неловко осеклась она, поймав на себе строгий взгляд Анастасии. — Что случилось? — та постаралась придать своему лицу спокойное выражение, понимая, что лишь сильнее пугает своим видом и без того тревожную Марьку. — Говори. — Там… Полковник Горностаев хочет вас видеть… Говорит, это срочно, — в довесок к неуверенному тону Марька столь же неуверенно пожала плечами, будто верить словам полковника Горностаева не пыталась, но передать их обязалась. — Хорошо. Скажи ему, что я сейчас буду, — Анастасия кивнула служанке и вновь обратилась к терпеливо ожидающему капитану Свиридову. — Это… Чудесные новости, Дмитрий. Лучшие из тех, что получила я в последние дни, — она бросила короткий взгляд на письмо, но поспешила подойти к камину и бросить его в тлеющие угли. — Надеюсь, вместе мы сможем договориться с ними на достаточных условиях, а не стать лишь игрушками в руках графа Жагата. Он может оказаться нашим ключом к спасению, но и нашей погибелью. Я безмерно благодарна вам. — Это мой долг, — капитан Свиридов сдержанно кивнул. Роскошный блеск иорданской лестницы завораживал игрой театральной вычурности. Лёгким блеском в газовых фонарях резвилась позолота. Холодным спокойствием величественный белый мрамор скульптур провожал гостей. Невероятный объём чистого воздуха заставлял дыхание будто остановиться в лёгких: ни вдохнуть, ни выдохнуть, пока воображение не сумеет принять то, что это волшебство пера архитектора существует на самом деле. С каждым шагом вниз завораживающая магия таяла, печальным взглядом глаз скульптурных аллегорий провожая идущих под затенённый первый марш лестницы. Туда они спустились рука об руку — капитан Свиридов вел Её Величество будущую Императрицу Анастасию вниз по лестнице, оставаясь на почтительном расстоянии, но не давая никому из приближенных отвлечь или задержать императрицу. Слуги яркими пчелками роились вокруг, стремясь привлечь внимание императрицы: поправить причёску, придержать шлейф. — Её Величество Будущая Императрица Всероссийская, Цесаревна Анастасия Николаевна, — торжественно объявил лакей. Внизу — в обществе двух адъютантов и прекрасной скульптуры танцовщицы — их ожидал полковник Николай Фёдорович Горностаев. Статный, весьма своенравный молодой человек с массивной челюстью и удивительно живым взглядом истинного прохвоста, который не просто смог добиться высокого офицерского звания благодаря дворянскому происхождению и завидной выслуге, но боролся с полковником Громовым — давним другом капитана Свиридова — за звание генерала. При дворе его знали как человека, способного любую лишнюю фразу превратить в главную новость недели. Он, как колючка, цеплял к себе каждое неверное слово и неосторожный жест, торопливо делая их достоянием не только двора или офицерства, но всего высшего света Санкт-Петербурга. За это полковника Горностаева считали бесконечно честным и единственно-искренним молодым военным, который не боится сказать правду. Кто-то даже однажды подшутил, что из всех его рассказов давно пора сделать подшивку «Жизнь Императорского Двора и Незаменимое Участие в ней Николая Горностаева». Разумеется, шутка эта была произнесена с огромным удовольствием и непередаваемым почтением к одиозной личности полковника Горностаева. — Моя императрица! — полковник Горностаев с широкой улыбкой раскинул руки и поклонился Анастасие. — Я к вам с прекрасными вестями! — Я слушаю вас, полковник Горностаев, — Анастасия вежливо улыбнулась. Редко фраза «прекрасные новости» означала для нее нечто действительно прекрасное. Особенно от этого человека. Любые слова, что она слышала от него за все годы знакомства, либо ранили, как кинжал, либо отравляли ложью. — Я только что получил известие, что мы — не без помощи моих красноречивых солдат, разумеется — наконец, заключили соглашение с Ригой и Тарту! Соглашение исключительной степени выгоды — в обмен всего лишь на пару, хм, послов иномирного толка и ничтожную сумму денег мы можем получить штат прекрасных ученых! — полковник Горностаев, казалось, светился от переполняющего его счастья не хуже лестничной позолоты на свету. Те, кто знал его достаточно близко, колко могли бы заметить: светится скорее лак в его волосах. О привычке полковника Горностаева часы уделять своему внешнему облику слагали легенды дамы в будуарах. Стыдливо прикрывая лица веерами, они перешёптывались об аромате его туалетной воды и игривом румянце пудры. Невольно сравнивали с иными военными, которые — максимум! — изволили нанести визит в бани раз в неделю, а потом ходили небритыми сердитыми воронами в мундирах. Анастасия вежливо улыбнулась уголками губ. Она ничем не выдавала своё волнение перед лицом придворных, лишь отпустила руку капитана Свиридова, позволив тем самым ему сделать шаг в сторону и замереть, подобно статуе. — Благодарю за столь благие вести, полковник Горностаев. Однако, боюсь, я уже наслышана о них из первых уст, — она кратко покосилась на капитана Свиридова. Тот словно окаменел под её выразительным взглядом: пусто уставился на полковника Горностаева, словно готов был вцепиться в его глотку при малейшем неверном жесте или слове в сторону Анастасии. — Ах, уже наслышаны… — на лице полковника Горностаева отразилось искренне-неискреннее удивление. — Что ж. Я спешил как мог, но, видимо, недостаточно. — …И, насколько я понимаю, Тарту все еще не дал окончательного согласия… — спокойно продолжила Анастасия, сверху вниз взирая на него. — Что вы, что вы, переговоры уже подошли… — полковник Горностаев осекся. — …Практически подошли к концу, все движется к соглашению, уверяю вас! — он гневно взглянул на замершего капитана Свиридова, точно зная, откуда несёт бриз дурные запахи. — Я рада это слышать, — Анастасия кивнула. — Благодарю за добрые вести. Я напишу ответ властям Риги и Тарту, как только смогу. Взгляд полковника Горностаева говорил больше слов. Анастасия тут же почувствовала всю ту неприязнь, что испытывает сейчас этот человек. Она беспомощно обратила свой взор на капитана Свиридова, на сей раз с единственной печальной просьбой без слов: «Уведи меня отсюда». Он тут же подал Анастасие руку, понимая её без каких-либо подсказок: — Увы, господин Гоrностаев, но Её Величество вынуждена удалиться. Фразу капитан Свиридов произнёс чётко, практически по слогам. Вкрадчивым, излишне спокойным для такой ситуации голосом, словно вовсе не настаивал на окончании аудиенции, но на самом деле не оставил ни малейшей надежды на её продолжение. От подобных интонаций полковник Горностаев затих, затаив во взгляде глубокое личное оскорбление. В том была одна из бесчисленных причин его неприязни к капитану Свиридову: безродный выскочка низкого чина, но всё же из-за особенной связи с цесаревной, которую сопровождает с самого отрочества, заставляет слушать себя. Затихли и все собравшиеся: солдаты, лакеи да фрейлины. Безмолвно, будто в немой сцене театра, уставились во все глаза на капитана Свиридова, на Анастасию. Словно пытаются понять, что теперь делать им. Капитан Свиридов, придерживая Анастасию за руку, повёл её обратно вверх по лестнице — после подобных встреч она предпочитала провести время в столь нежно любимом висячем саду, что соединяет северный и южный павильоны дворца. Это место всегда дарило покой: что крохотной Таси, что взрослой уже Анастасии. Позволяло собраться с мыслями, обдумать действия своих союзников и врагов. Печально, но последних с приближением коронации становилось всё больше — это Анастасия ощущала каждый миг, проведённый в зимнем. Тихие шёпоты за спиной. Неоднозначные взгляды. То, что раньше было лишь глупыми сплетнями и дворцовыми толками постепенно обращалось в огромный ком, который вызывал тянущее чувство паники. Цепляясь за руку капитана Свиридова, Анастасия попыталась сделать вид, что не замечет, как полковник Горностаев провожает их внимательным взглядом и вежливой улыбкой. Улыбкой, которую фальшивой и лживой назвал бы даже самый непритязательный зритель любого провинциального театра. — Какое право он имеет?! — не сдержавшись, воскликнул Дмитрий как только свежий воздух висячего сада коснулся лица, а резные стеклянные двери закрылись за их спинами. — Что он себе позволяет?! — Ложь и притворство, — спокойно произнесла Анастасия, ничуть не удивлённая его реакцией. — К несчастью, это позволяют себе сейчас слишком многие. — Ваше Величество… Таси, — Дмитрий с вниманием обратился к ней. — Вы ведь не думаете, что я, или мой полк… — …Конечно нет, — Анастасия нашла в себе силы тихо рассмеяться, ловя каждую живую эмоцию на странном лице. — Вас я знаю как своих самых лучших солдат. — Я… Счастлив это слышать, — Дмитрий улыбнулся. Верно, впервые за последнее время не из вежливости, а искренне: как улыбаются люди, улыбаться не наученные. Быть может, не так все было плохо в умирающем Петербурге. — Я благодарна за благие вести. Теперь же, полагаю, генерал-майор Вяземский хотел бы с вами побеседовать. И остальные гвардейцы будут рады добрым новостям. Вы можете идти, — Анастасия осторожно коснулась плеча Дмитрия, убирая с мундира незримые пылинки. Ей было легко и спокойно сейчас. — Да, Тасия, — Дмитрий отвесил краткий поклон и развернулся на каблуках сапог. Анастасия с улыбкой проводила его взглядом. Как забавно. Когда она была еще маленькой девочкой, отец выписал из провинций пятерых мальчишек, к которым приставили студента военного училища. Тощие, голодные, нелюдимые, спустя пятнадцать лет они уже стояли около императорского престола в тронном зале Зимнего дворца. Известие: быть в России императрице Анастасие Первой Романовой. Этот момент Анастасия помнила до сих пор. Все маститые злопыхатели, которые не верили, будто баба может у престола стать, молча скрипели зубами. Верноподданные ликовали. И шестеро лучших военных всей империи вместе с ними. Анастасия помнила каждого из них в первый день встречи. Нелюдимый Дима из Архангельска, который так и не произнес ни слова, оказал самое большое впечатление. Почему он предпочитал отмалчиваться, выяснилось потом. Вместе с его тяжелой для понимания речью, которая казалась милой придворным дамам и вызывала гомерический смех у офицерства. Впрочем, чего хорошего можно ждать от офицеров, если значительная их часть похожа на полковника Горностаева. Такие, как он, открыто ещё при живом императоре Николае говорили: «Что за никудышный политик решил с Навью договор заключить? Только беды напустит!» Нет. Беды были всегда. Никто их не впускал. Однако же надеялась Анастасия с бедами справиться молитвой и трудом упорным. Может только немного с помощью друзей навных, коим ещё отец верил безоговорочно. — Лакмус! — как хорошо иметь советника, который может появиться в любую секунду и любом месте. Существа Нави совершенно чудесны, глупо винить их в каких-либо бедах — так считала Анастасия. — Слушаю вас, — существо вновь возникло рядом. Забавной особенностью Лакмуса было то, что он всегда появлялся за спиной. Немало это веселило в первый год его официальной службы при императоре Николае, когда Таси и подполковник Дима развлекались тем, что вызывали Лакмуса, которого многие при дворе… Опасались. Да и сам Лакмус с удовольствием пугал впечатлительных вельмож. — Мне нужно, чтобы ты передал мою просьбу настоятелю Михаилу в Петергофе. Мне нужна встреча с ним, — вкрадчиво попросила Анастасия. Священников в городе было много. При каждой церкви — даже дворцовой — не по одному. Но доверяла Анастасия единственному. Отец Михаил почитался ею, как человек удивительного спокойствия и ума. Не гнался он за богатствами и регалиями, жил скромной, удаленной жизнью на берегу в паре километров от летней императорской резиденции, в старой деревянной церкви. Спокойный взгляд черных глаз отца Михаила всегда успокаивал, помогал собраться с мыслями. С ним не обязательно было говорить. Зачастую они лишь гуляли по берегу Финского залива молча — это помогало. Казалось Анастасии, будто понимает её отец Михаил с полувзгляда. Грешно говорить так было, но будто не служитель господень — отец преподобный — а человек действительно родной. Навроде брата. Кроме того, только отец Михаил позволял себе разговаривать с ней не как с цесаревной, наследницей престола, а будто она всё ещё девочка малая, объятая тревогами и беспокойствами. В ответ от Лакмуса ни шороха, ни жеста — удалился бесшумно, дважды не спрашивая. Оставалось лишь ждать, когда отец Михаил прибудет в Петербург лично. Лакмус — к жалости большой — помочь с этим никак не мог. Не было у явных допуска к навному, покуда не встречали они смерть. А отцу Михаилу Анастасия напротив желала как можно больших лет жизни. Сгущались сумерки. Дробящим шагом капитан Дмитрий Ростиславович Свиридов пересек дворцовую площадь, старательно избегая прогуливающихся людей: натянул треуголку ниже на глаза да шарф повыше поднял. Его путь лежал в гвардейский корпус, где квартировали его товарищи-сослуживцы. — А вот и герой нашей императрицы! Виват Дмитрию Свиридову! — веселым, зычным голосом встретил его с порога майор Александр Викторович Черепанов — молодой человек приветливой улыбки и верного сердца. — Виват! — вторил нестройный ансамбль голосов. — Качать его, братки! Полковник Егор Алексеевич Громов — за высоченный рост удостоенный прозвища Большого Русского — легко подхватил Дмитрия на руки и, при помощи подполковника Олега Борисовича Жданова и подполковника Алексея Савельевича Шпилёва, начал подбрасывать его в воздух, под звонкое пение Сашки Черепанова:

«Зри, премудрая царица!

Зри, великая жена!

Что Твой взгляд, Твоя десница

Наш закон, душа одна».

Стены, полы и потолки казармы перемежались друг с другом, вызывая головокружение и слабые попытки протестовать со стороны Дмитрия, который обрывками уловил на лестницу ехидный взгляд генерал-майора Льва Станиславовчиа Вяземского. — Ну всё-всё, вольно. Будет с него, — самодовольно остановил мучения счастья Лев Станиславович. И всё же любо было его стареющему сердце наблюдать искреннюю радость и гордость своих мальчишек за приятеля. Без притворства. Без зависти. Без коварства. То, какой семьёй были они, не вязалось с погонами и наградами, но оттого ценилось Львом Станиславовичем в сотни раз выше. Пускай взрослели они и мужали, но — главное — в душе оставались всё теми же мальчишками, не глупыми до шалостей и смеха. Даже мрачнй вечно лицом своим Димка. — А что будет то? — хохотнул Егор, не спеша поставить Дмитрия на ноги. — А то и хватит, — со строгой игрой шикнул Лев Станославович. — Потехе — время, но делу всё равно значительно больше. — Величественно шагнул он с лестницы вниз, держа мощное тело своё прямо, словно к спине привязали стальной лист. — Значит, Рига покорена вашим умением вести переговоры, Дмитрий? — тяжелая рука легла на плечо, заставив Дмитрия слегка ссутулиться и отвести взгляд. Неловко и неприятно было ему получать так много внимания и восторга в свою сторону — хотелось укрыться где-нибудь за большим камнем и переждать восторженную бурю. — Да. Rига, — Дмитрий кивнул, собравшись с силами и подняв взгляд на Льва Станиславовича. Тот выдержал степенную паузу, а после зычно рассмеялся, налегая на плечо Дмитрия ещё сильнее: — Ха! Еще бы они не согласились! Гордость-гордостью, а как до них зараза дойдет, так сразу хвосты и прижмут, — Вяземский трижды похлопал, чувствуя полное удовлетворение от того, что именно его люди выполняют всю важную работу. Ну, а кто еще так прекрасно решит главные долгосрочные проблемы императрицы? Горностаев с его солдатиками? Нет. Они не годятся для таких дел. Ни на что они не годятся. — Ты, батенька, на Димку так не налягай, — басовито хохотнул Егор. — Пополам поломаешь. — Как сам сломаю, так сам и соберу, — отмахнулся от него Лев Станиславович. — Давайте-ка ко мне до кабинета. Водки выпьем. Отпразднуем. Кабинет генерал-майора Льва Станиславовича Вяземского подходил хозяину своему ровно настолько, насколько казёное место квартирование может подходить кому-либо. Никак. В вычурной лепнине казался широкоплечий, величественный генерал-майор не больше, чем крестьянским мужиком около фарфорового сервиза. Но стул под ним не ломался, а в ящике хорошенького резного столика помещалось до трёх бутылей водки или одной хорошей — самогона. — Какие у нас будут дела дальше? — поинтересовался Саша Черепанов, заняв излюбленное свое место на подоконнике, откуда хорошо просматривался кусочек пасмурного неба. — Будем просто ждать приказаний Ее Величества? Или уже есть какие распоряжения? — Таrту, Кrаков и Тбилиси еще не дали ответов, — спешно отчитался перед другом Дмитрий — ему о делах всегда говорить было проще, чем о жизни. — Как бы они свои ответы вообще выносили, — нахмурился Егор. — Поговаривают, — подхватил его опасения Саша Черепанов, — Грузия уже тронута мором. — Однако есть надежда на успешные пеrеговоrы с Эстонским княжеством, — с болезненным упрямством ответил Дмитрий, принимая из рук Олега Жданова стакан водки. — Они тоже считают, что сплотиться против чумы лучше, чем сrажаться поодиночке. Лев Станиславович удовлетворенно кивнул, наблюдая за гвардейцами. Пожалуй, не было, кроме работы, других моментов, когда разница между ними становилась заметнее всего прочего. Димка Свиридов спокойно чувствовал себя в любой работе, как рыба в воде. Егору Громову — мальчишке из казачества — лишь бы шашкой помахать. Саша Черепанов осторожничает вечно. Жданову же и Шпилёву вначале навеселиться, как в последний раз, а потом уже можно и голову сложить. Были во всех мальчишках его свои достоинства. Одно что сами по себе они больше любили окружающим недостатки показывать. Жданов и Шпилёв пьянствовали. Черепанов божился да о иконы лоб разбивал. Громов к дракам летел на крыльях. Свиридов перед аристократами распалялся. И вот учил их Вяземский сколько лет, мучался над ними, как горлица бился, а суть свою из человека всё равно не выбить. Читать да писать научились, оружие держать, а демонов своих бить даже не пытались. Дураки, как есть. Да кто же не дурак, покуда жив? — Ну, полно, — Лев Станиславович отсалютовал стаканом водки. — Пока нет особых распоряжений… — он сделал особенную паузу, чтобы пронаблюдать за вытягивающимися в предвкушении лицами Жданова и Шпилёва. — Вольно, бойцы. Этот день ваш. Отпускаю на вольные. В строе гвардейцев моментально взорвалось оживление. Саша Черепанов еще раз горячо поздравил Дмитрия с победой на переговорах — тот только и смог, что выдавить из себя краткую улыбку и не попытаться сбежать. Жданов и Шпилёв — наперебой, как всегда — уже принялись расписывать все возможные прелести сегодняшнего вечера. — Просто представьте, господа и господа, банкет в нашу честь… — …Скромный, конечно, человек на двести! — И обязательно красивые дамы!.. — …Нет, Сашка, твоя жена не считается, успокойся! — И не забыть заглянуть в карточный клуб, между прочим, в прошлый раз я выиграл там кругленькую сумму! — …И тут же ее пропил, дурень! Дмитрий осторожно покосился на Льва Станиславовича, который вытащил из ящика стола какие-то бумаги, но бутылку водки не убрал. Однако же, казалось, он был доволен происходящим. Да и неудивительно — отрадно в тёмные времена видеть, что хоть кто-то еще счастлив жить. Просто жить, не выживать, как вынуждены сейчас многие. — Так, герой дипломатии! — на плечо Дмитрия опустилась тяжелая рука Егора Громова. — Идем с нами! — Боюсь, у меня есть еще некоторые дела… — осторожно начал было Дмитрий, но его уже не слушали — подхватили под руки со всех сторон и потащили на выход с возгласами: «Любые дела подождут!» Гвардейцы. Что с них взять. Генерал-майор Лев Станиславович Вяземский проводил своих подопечных в молчании, поглядывая то на бумаги, то на водку. Каждого из них он знал не хуже, чем собственного сына, которого схоронил много лет назад младенцем, и разумом не боялся за них, но все же сердце болело — словно близилось что-то ужасное, что-то, не поддающееся объяснению. Внизу стих шум: Шпилёв, Жданов и Громов вытащили таки Черепанова и Свиридова на гулянку. Ещё немного посидев над пустым листом, Лев Станиславович богохульно выругался, махнул стакан водки да вышел из кабинета, оставив пустую бумагу на столе. Некому ему похвастаться победами своих мальчишек. Да и не за чем. Ужасная шутка, этот Петербург — стоящий на воде, продуваемый всеми мировыми ветрами, он, казалось, должен был бы стать первым разносчиком чумы, но чья-то невидимая рука все еще удерживала их от неминуемой гибели. Сотни и тысячи людей молились, чтобы так оставалось и впредь. Вяземский также был среди них. Серьезный. Задумчивый. Добросердечный по отношению к своим «мальчишкам» и жесткий по отношению ко всем остальным. Настоящий генерал-майор. Он предпочитал молчать о своих опасениях, но многие движения среди аристократии и старшего офицерства казались небезопасными. Уже давно, многие месяцы ходили слухи о недовольствах среди высшего света — кому не нравилось, как Анастасия начала пренебрегать внешними делами и территориями, предпочитая решать проблемы «черни», кто грешным словом поносил «грязнокровных» гвардейцев, прятавшись за шляпами да веерами. Конечно, Вяземский видел временами торчащие уши того, кто стоит за разговорами и пересудами. Полковник Горностаев обладал слишком уж выдающейся аурой сплетника, чтобы совсем не обращать на это внимание. Казалось, всего лишь офицер. Не так уж и выше любого из гвардейцев Ее Величества. Но он аристократ. Потомок дворянского рода. Может быть, отец императрицы совершил роковую ошибку, приказав набрать гвардейцев из приютских мальчишек? Как бы высоко они ни поднялись, подобные Горностаеву никогда их не признают. Даже в чине генерала Свиридов рискует в глазах прочих остаться наравне с чернью. Еще больше беспокойства доставляли злые языки, шепчущие, дескать, гвардеец Свиридов — фаворит будущей императрицы. И имеет некоторое особое влияние при дворе. Злопыхатели рисовали его едва ли не дьяволом, страждущим до власти и богатства. Громов, когда Вяземский поделился с ним своими мыслями, лишь рассмеялся. Заявил: «Димка? Он? До власти? Ой, насмешил, старик! Насмешил!» — но что смешно знакомцам, отличная почва для тех, кто знает его поверхностно, но желает вреда. Под тягостные размышления генерал-майор Вязеский пересек дворцовую площадь, нырнул под арку, спустился по Малой Морской и вышел на Невский. Центральная жила города была полна энергией и весельем. Не так давно окончилась воскресная служба, прихожане столичных соборов еще не успели разойтись по домам, предпочитая прогулку по свежему, прохладному воздуху. Городское веселье не трогало Вяземского. Он спешным шагом пересек проспект, не обращая внимания на всадников и экипажи, командиры которых хотели было начинать ругаться на нерадивого путника, но робко замолкали, стоило им завидеть генеральские погоны. Санкт-Петербург продолжал жить.