На перекрестке судьбы

      — Надеюсь, что Джон скоро позволит вашему брату встать на ноги, — вполне жизнерадостно сказал Джозеф Уэйд — такой же переселенец, как и он сам, забирая из рук Майкрофта вожжи. Холмс с улыбкой взглянул на неунывающего спутника, по сути — юношу, который был едва ли на пару лет старше его младшего брата. Но, в отличие от Шерлока, обладал открытым и добрым нравом, и отдаленно чем-то напоминал ему Грегори Лестрейда. За одним лишь исключением — отсутствием неизменной горечи в глубине присыпанных болью потерь глаз. Если Джозеф имел беззаботный вид человека, чья звезда еще только разгоралась в начале его жизненного пути, то Лестрейд был тем, чья звезда… Не померкла, нет, но желала найти свое место на небосклоне жизни, которая так сильно его потрепала. Такие же глаза были и у его друга, Уотсона, доктора и военного, из которого Майкрофт так и не решился вытащить ни слова о его друге. Достаточно было прятать взгляд, когда Грег оказывался неподалеку, и не смотреть на чеканный профиль и прямую осанку отставного капитана.       Майкрофт тряхнул головой, выбрасывая ненужные мысли из головы. Он заметил, как грациозно с подножки идущего впереди фургона спрыгнула миссис Андерсон, рискуя попасть под колесо. Все научились этому опасному трюку, чтобы иметь возможность выйти на ходу. Салли, казавшаяся слегка более бледной, чем на привале днем, скромно улыбнулась мужчинам, вежливо коснувшимся шляп пальцами, и заспешила в сторону придорожных кустов.       Фургон наехал на камень, и Майкрофт вздрогнул, стискивая зубы. На его крестце явно добавился еще один синяк от жесткого сидения, но он не привык жаловаться на какие-либо неудобства, в отличие от почти выздоровевшего братца, чья постель была организована в конце фургона. Из повозки незамедлительно раздался стон и возмущенный слабый голос, едва не утонувший в шуме каравана:       — Вы меня хотите вылечить или покалечить?       — Судя по тому, как ты вопишь, ты здоров! — незамедлительно парировал Майкрофт. Уэйд заливисто рассмеялся, хлопая вожжами по спинам мулов.       — Н-н-но! Пошли вперед, ленивые твари!       — Господи, ужас! — раздалось сзади, и Джозеф с Майкрофтом весело переглянулись.       — Не поминай всуе Господа нашего, брат мой, — глумливо фыркнул Холмс, представляя себе, как брат сейчас закатывает глаза и беззвучно шипит проклятиями.       — Он определенно встанет на ноги. Такой запал, — улыбнулся Уэйд.       — Я никак не соберу всех, чтоб отблагодарить за помощь, — пожаловался Майкрофт.       — Напеките пирогов или лепешек, — предложил Джозеф. — Ну, когда ваш брат будет вам помогать, у вас будет больше времени. И угостите всех. Этого вполне хватит. Люди тут в основном добрые и не чванливые.       — Да, — тепло улыбаясь, кивнул Майкрофт, глядя на юношу. — Несколько недель в пути, а мне даже не верится, что я почти со всеми познакомился. Невероятно щедрые люди, должен признать. Это лучший караван, о котором можно было мечтать, сидя в форте.       — Согласен. Эй, что происходит? — Джозеф нахмурился, когда задок впереди идущего фургона Андерсонов дернулся в сторону и вышел из обоза на обочину.       — Не знаю, — Майкрофт нахмурился, собираясь спрыгнуть на землю.       — Погодите, я сейчас остановлю! — окликнул его Джозеф и натянул поводья. Упряжка из восьми мулов покорно замерла, и Майкрофт спрыгнул с подножки, направляясь к Андерсону. Он слышал, как сзади останавливаются другие фургоны и раздаются недоумевающие голоса.       Мужчина обогнул повозку и обнаружил Филлипа тревожно вглядывавшимся в кусты у обочины. Только в тот момент, когда Холмс увидел встревоженное лицо мистера Андерсона, он понял, что за разговором упустил то, что Салли так и не вернулась в фургон, хотя прошло уже много времени.       — Филлип, все будет в порядке, — подойдя, Майкрофт положил руку на плечо мужчины, желая его поддержать. И сам постарался поверить в свои слова, хотя произошедшее было дурным знаком — и Андерсон, без сомнений, понимал это. Майкрофт видел, что и идущие впереди фургоны остановились, и спустя несколько минут из клубов поднятой ими от дороги пыли выехал скачущий во весь опор Лестрейд. Его мустанг остановился прямо перед ними, и Майкрофту пришлось задрать голову, чтоб взглянуть во встревоженное лицо караванщика.       — Что случилось? — кивнув мужчинам, спросил Грег.       — Салли не вернулась. Вышла по нужде и… — голос Филлипа оборвался, когда он закусил ладонь.       — Её нет слишком долго, — пояснил Майкрофт. Грег внимательно смотрел на него своими бездонными темными глазами, отчего ему пришлось отвести взгляд, чтоб перестать таращиться в мужественное лицо. Он обратил свое внимание на встревоженного мужчину. — Филлип, вы же заметили что-то неладное?       — Да, но Салли просила не обращать внимания. Она хорошо поела на привале, но потом её начало тошнить, и сначала мы подумали, что, ну… вдруг…       Грег на мгновение посуровел лицом — Майкрофт, вопреки всему, украдкой поглядывал на мужчину в седле и не мог отметить его странно изменившегося настроения. Сам же Холмс не удивился — людям хочется верить в лучшее, и то, что чета могла мечтать о ребенке, забыв об опасностях пути, было вполне в людской природе.       — А потом у нее заболел живот и начался понос, и Салли несколько раз выпрыгивала, но теперь не вернулась.       Филлип перевел полный надежды взгляд на Грега.       — Я с Байроном поеду на поиски, — кивнул Лестрейд, разворачивая коня. Андерсон в беспокойстве пошел по обочине вдоль фургона, в надежде увидеть знакомый силуэт. Майкрофт взглянул ему в след, отмечая поникшие плечи, и беспомощно посмотрел на Лестрейда. Грег смотрел на него в упор, и Майкрофт судорожно сглотнул от горького сожаления в усталых глазах и складках у скорбно поджавшихся губ. Грег покачал головой тайком от Филлипа, лишая Холмса надежды на то, что все обойдется, и поскакал в начало обоза, чтоб позвать погонщика в помощь.       Когда они уехали, из выстроившихся в ряд повозок к фургону Андерсонов стали подходить встревоженные люди. Майкрофт, уже не понаслышке знавший о сердобольности большинства переселенцев, с которыми ему посчастливилось путешествовать, кивал знакомым. Его положительно удивляло участие почти всех людей. Лестрейду удалось сплотить свой караван в большую семью, в которой взаимопомощь не считалась тягостной обязанностью, а христианским долгом и добровольной волей каждого.       Майкрофт почувствовал, как его осторожно тронули за плечо, и обернулся. Рядом с ним остановился пришедший из начала каравана Уотсон, встревожено поглядывавший на потемневшего лицом Андерсона. Люди ждали вестей. Лестрейд и Восс тоже пропали на приличный промежуток времени.       — Это холера, судя по симптомам, — горько пробормотал Майкрофт, отходя следом за Джоном в сторону от переселенцев.       — Да. Грег сказал. Майкрофт, боюсь, сегодня мне не придется дежурить возле вашего брата, — печально улыбнулся Уотсон. Холмс с сочувствием увидел в его лице обреченную усталость. Джон знал, что их ждет этой ночью. — Грег не приказал вставать на привал?       — Это он не мне должен был говорить, — нахмурился Майкрофт. — Я думаю, он не хотел пугать людей заранее.       — Боюсь, Филлип и сам уже все понимает, — тяжело вздохнул Уотсон, потирая пальцами переносицу.       — Надежда умирает последней, — тихо ответил Майкрофт, глядя, как вдали на дорогу из кустов выехали два всадника. По мере их приближения, за которым все пристально наблюдали, он чувствовал, как нехорошо сосет у него под ложечкой от волнения, и сам себе признался в том, что просто не верит в то, что улыбчивая острячка Салли может заразиться чем-то.       Когда Грег подъехал ближе, и Майкрофт увидел бесчувственную Салли перед ним на лошади со следами рвоты на подоле платья, к которой метнулся муж, у него упало сердце. Казалось, что за те полчаса, что он искал девушку, Лестрейд постарел на несколько лет. Глаза потемнели, наполненные нескрываемой скорбью, между бровей залегла глубокая морщинка, а тонкие губы были сжаты в линию.       — Устраивайте привал, — громко сказал Грег. Застывшие в ужасе люди расступались перед Филлипом, на руках несшем жену к фургону. Вдова полковника Уоллеса и еще пара женщин бросилось к повозке, чтоб на скорую руку устроить постель для больной. Майкрофт, ощущая, как сжимается в печали собственное сердце, наблюдал, как Филлип качает на руках супругу, пепельную бледность которой не скрывал даже смуглый цвет кожи, и бормочет ей что-то во влажный висок.       — Я возьму кое-что из своего фургона и… ох… — Джон тяжело вздохнул. — Разведите костры, мне понадобятся нагретые камни. И вода.       Люди, раздавленные внезапно обрушившейся на караван бедой, медленно расходились. Всем предстояла долгая ночь.       *       — Пить хочется, — едва слышно пробормотала Салли растрескавшимися сухими губами. Джон поднес ей кружку с водой, помогая напиться, и вытер губкой пот со лба. Лихорадка постоянно сотрясала изможденное тело, и Салли почти безостановочно дрожала, то натягивая на себя одеяла в ознобе, то скидывая их.       Джон с горечью смотрел на её мучения и понимал, насколько бессилен помочь. В дрожавшем пламени фонаря, отбрасывавшем неровные тени на больную, было видно, как изменилось за короткие часы болезни её лицо. Кожа, казалось, сморщилась и плотно обтянула каждую впадинку и выпуклость черепа, и была невозможно бледной, что еще сильней подчеркивалось копной темных кудряшек, рассыпанных по подушке.       Салли снова расплакалась, когда её тело забилось в очередном приступе судорог.       — Тише, тише, — беспомощно успокаивал девушку Джон.       — Я ведь умру скоро, да?       — Не тратьте силы, Салли, они вам нужны, — пробормотал Джон. — Вы ведь сильная, вы должны держаться. Ваш муж так сильно любит вас.       Салли едва заметно улыбнулась ему сквозь слезы.       Полог навеса приоткрылся, пропуская внутрь Филлипа, ходившего выливать ведро с рвотными массами. Он безмолвно заменил ведро у изголовья и с надеждой взглянул на Уотсона. Джон, уже отметивший синюшную бледность пухлых губ девушки и посиневшую кожу вокруг ногтей, скорбно поджал губы и покачал головой. Взгляд Филлипа моментально потух, и он обессилено опустился на маленькую скамеечку рядом с кроватью, которую женщины устроили для его жены в фургоне.       Джон приподнял одеяла и брызнул уксусом на горячие кирпичи, которые несколько минут назад принесла миссис Уолесс. После чего плотно подтолкнул одеяла, и с сожалением взглянул в молодое лицо, по которому градом струился пот. Салли с перерывами стонала и едва слышно просила пить. Отчаявшийся Филлип тихо предложил:       — Идите отдыхать. Нет смысла сидеть тут вдвоем. Я сам… — его голос сорвался в едва различимое рыдание, а на глазах выступили слезы, которые мужчина быстро стер ладонью. — Я сам провожу её.       Джон плотно зажмурил веки, отворачиваясь, чтоб не показать своих эмоций, и тяжело сглотнул. После чего тихо похлопал Филлипа по плечу, сочувствующе взглянув на его осунувшееся от горя лицо, и вылез из фургона.       Вокруг царила ночь, и мужчина с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Несмотря на большую врачебную практику, Джон не умел абстрагироваться и не воспринимать чужую боль, как это делали другие. Не умел быть бесстрастным, когда изнутри били эмоции, хотя многие и считали его очень сдержанным человеком, порой не подозревая, какие страсти кипели под показушной бесстрастной выдержкой. Его безбожно тошнило от кислого запаха пота, рвоты и поноса, и он решил пройтись, тем более, что спать все равно почти никто не ложился. Осмотревшись, он увидел, что лагерь бодрствует у костров, а легкий ветерок разносит над ним взволнованные голоса мужчин и женщин. Грег, прислонившись в задку грузового фургона, курил и беседовал с Кэмбозом; погонщики из числа тех, что не стояли на вахте, собрались у костра возле фургона кухни, и Джон знал, что сегодня там обошлись без него. Кто-то из женщин взялся за стряпню, и сейчас мужчины пили кофе и переговаривались с несколькими переселенцами, сидевшими там же.       Джон потоптался на месте, слыша приглушенные голоса в фургоне позади себя. Умирающая Салли снова застонала, и Уотсон с трудом различил срывающийся голос звавшего её мужа, постепенно перешедший в отчаянные молитвы. По лагерю тенями скользили люди, но Джон не знал, куда идти. Аппетита и желания говорить у него не было, а перед глазами стояло посиневшее тело бедной Салли. Он сам не заметил, как ноги привели его к хорошо знакомому фургону Холмсов. Майкрофта он видел сидящим у костра — Шерлоку уже не требовалась нянька, и потом, тот прекрасно знал, что в караване нет опия, потому следить за ним больше смысла тоже не было. Потоптавшись и не вполне осознавая, почему пришел именно сюда, Джон уже хотел уйти, когда из фургона раздался тихий голос:       — Джон?       — Как вы поняли? — удивился он, приподнимая полотняный полог. Свет от костров неподалеку проник в палатку, выхватывая из полумрака блеснувшие глаза младшего Холмса.       — По шагам, — коротко пояснил Шерлок. — Залезайте. Майкрофт, кажется, еще долго не явится, а вам не помешает компания.       Джон подчинился, оставляя полог чуть приоткрытым, чтоб в повозку проникало хоть немного света. Он сел на расстеленное рядом с постелью Шерлока одеяло и устало вытянул ноги, пытаясь мысленно подсчитать, сколько часов уже находится на ногах.       — Салли умирает, — тихо пробормотал он, щекой ощущая внимательный взгляд голубых, как он знал после долгого наблюдения, глаз.       — Мне очень жаль, — так же тихо сказал Шерлок. — Она была хорошей, хотя и со странным характером.       — В смысле?       — Ну, у нее очень терпеливый муж.       — Я не могу поверить, — прошептал Уотсон, пряча лицо в ладони и признавая полное поражение перед смертью, выигравшей эту злую игру. — Всего несколько часов прошло, а она уже едва ли не испаряется, Господи!       — Это холера, тут нечему удивляться, — спокойно констатировал Шерлок. — Смерть всегда шокирует людей, и с ней непросто смириться. Но она неизбежна.       — К черту все, она еще и не жила толком! — воскликнул Джон, ощущая, как тоска перед невозможностью изменить жестокую судьбу миссис Андерсон, тисками сжимает сердце. — У них было много планов, Филлип хотел дом, а Салли — детишек, и они были такой гармоничной парой. И теперь её уже почти нет, и она никогда не познает ни счастья материнства, ничего, Господи!       Джон зло оборвал себя, вспоминая заповедь караванщиков — не привязываться к своему грузу. И горько усмехнулся, осознавая, что он, как Лестрейд, да и, временами, как и Кэмбоз, нарушали ее в каждом переходе. Волей-неволей за длинный путь подопечных начинаешь узнавать ближе и проявлять участие, как, например, в случае с Холмсами, и такие удары, как смерть… Шерлок был прав, она неизбежность. Джон не знал таких караванщиков, кто пересек бы континент и не похоронил кого-то из своих людей. Холера сжирала людей тысячами, собирая с караванов кровавую дань беспощадно, и ей было все равно, ребенок ли был ею поражен или взрослый. Все знали причину, знали о том, что нельзя пить плохую воду, и Джон понятия не имел, где ее могла напиться Салли, но факт оставался фактом — лечения у загадочной болячки до сих пор не было.       Шерлок молча сел рядом. Джон чувствовал, как его локтя, устроенного на согнутой коленке, коснулась мягкая ткань его рубашки, и почувствовал его тепло.       — Простите, боюсь, я плохо подбираю утешающие слова в отличие от брата.       — Я ни в чем вас не виню.       — Когда Салли тут со мной, иногда, когда мы не ругались из-за моей грубости и нетактичности, как она говорила, мы разговаривали. Миссис Андерсон была очень любознательна, и общение с ней было приятным опытом, ведь женщины по большей части такие…       — Глупые?       — Бестолковые, — смягчив голос, поправил его Шерлок. Джон плохо видел его лицо — света в фургоне не было, а с улицы он еле пробивался сквозь ночную мглу, но чувствовал его улыбку.       — Видимо, Салли удалось привить вам манеры, я удивлен, — хмыкнул Уотсон, не скрывая печали в голосе.       — Я рассказал ей одну историю, — продолжил Шерлок, обхватывая колени руками и глядя в кусочек ночного неба, щедро усыпанный мерцающими звездами. Они слегка освещали острые черты его лица через небольшое пространство откинутого Джоном полотняного навеса. — Моя бабушка, леди Элеонор, была женщиной достаточно эпатажной и эксцентричной. Вопреки мнению общества, она много путешествовала с компаньонкой — такой же рисковой подругой, и обе предпочитали приключения и новые страны чопорности сырого Лондона и великосветским беседам. В одной из таких поездок она встретила нашего деда — дипломата в одной из стран черного континента, и так уж получилось, что мой отец у них родился довольно поздно. Мне было одиннадцать, когда бабушки не стало. Я заходил к ней перед её смертью, и помню, как она с улыбкой взяла меня за руку и сказала слова, которые я запомнил на всю жизнь: «Смерть — это только начало пути».       Шерлок грустно улыбнулся звездному свету. Джон и не заметил, что застыл, прислушиваясь к его бархатному голосу.       — Она осталась верна до конца самой себе, — тихо выдавил Уотсон, не вполне уверенный в том, что услышанное нуждается в комментариях.       — О да, — хмыкнул Шерлок, коротко взглянув на него. — Для нее смерть была лишь любопытной чертой, и она ждала, чтоб познакомиться с ее неизвестностью. Так вот, я рассказал эту историю Салли однажды, когда мне было очень худо, и она заявила, что если я не начну есть, то скоро отброшу копыта. Прямо так и сказала, к слову. Прежде, чем мы начали спор о манерах леди, она тоже сказала мне кое-что. У смерти всегда две стороны. С одной страх перед тем, куда уходит человеческая душа, а с другой — искреннее горе тех, кто тебя любит. Избавляя от боли того, кто уходит в вечность, смерть причиняет боль тем, кому они дороги. Только ради счастья родных и близких стоит цепляться за жизнь всеми способами, потому что когда они уйдут, тебе будет так же больно, и ты будешь хотеть вернуть их.       Повернувшись к Уотсону, Шерлок увидел пустой взгляд, которым тот сверлил задок фургона перед ними, играющие желваки на скулах и сурово поджатые губы.       — Я сказал что-то не то? — искренне удивился Холмс, и Джон поднял на него глаза, в которых с такой легкостью угадывался пепел войны и потерь, наложивших неизгладимый отпечаток на его жизнь.       — Нет, вы тут ни при чем. Просто… — взгляд Джона заметался по фургону. — Простите, я, пожалуй, пойду. Загляну к вам завтра.       — Джон, — внезапно осипшим голосом прошептал Шерлок, касаясь его запястья ледяными тонкими пальцами. — Простите, мне не стоило поднимать эту тему.       — Нет, все в порядке. Вы правы, смерть всегда неожиданность и к ней нельзя быть готовым. Спасибо, что поговорили со мной, просто…       — Вы до сих пор не смирились с потерей, — Шерлок пристально вглядывался в его лицо. Джон почувствовал, как предупреждающе застучали молоточки в висках, прикрыл глаза и глубоко вздохнул. — И ищете утешения. Ищете того человека, который будет так же горевать о вас, если с вами что-то случится.       — Это не так, — с возмущением выдохнул Джон, распахивая глаза. Его голос предательски дрожал от нахлынувших воспоминаний, заскорузлым ножом вспоровших гнойную рану в душе, оставленную уходом любимых.       — Люди не приспособлены для одиночества, это я тоже точно знаю. В мире очень много людей. По сути, мы незначительные песчинки в бесконечной реке жизни. И каждому рядом нужен кто-то, кто заметит его жизнь, кто будет горевать о его уходе, — прошептал Шерлок.       — Намекаете, что мне нужна семья? — прищурился Джон, отчаянно желая, чтоб в фургоне было хоть чуточку светлее, и он мог бы рассмотреть лицо Шерлока.       — Я сказал вам все, что думал, и ваше право понимать это так, как вам хочется.       — А когда смерть снова придет забрать свое? Мне застрелиться или захлебнуться болью потери, Шерлок? — открыто спросил Джон, признавая причину своего нежелания снова ввязываться в сердечные дела.       — Никто не видит будущего, друг мой, — философски изрек Шерлок. — Но отгораживаться от мира из-за этого глупо. Жизнь следует дальше вне зависимости от вашего к ней отношения.       — Мне казалось, вы можете понять это. Отгородиться от чувств, чтоб не чувствовать боли, разве так не проще? — Джон пристально разглядывал точеный профиль мужчины.       — Нет, не проще, — внезапно прошептал Шерлок. — Я думал, что и я смогу так. Опий помогал отпускать боль, но…       — Но все мы люди со своими слабостями? — закончил за него Джон, ощущая, как подрагивают собственный пальцы.       — Да, — на грани слышимости выдохнул Шерлок, глядя в небо.       Джон не знал, чего именно хотел, но зудевшее под кожей желание сделать что-то толкало его в спину. Он легко обхватил пальцами подбородок Холмса и повернул его лицо к себе, приближаясь к нему на опасно близкое расстояние. Светлые глаза Шерлока распахнулись, и Уотсон едва не задохнулся от плескавшейся в них растерянности, делавшей его лицо совсем юным, почти детским.       — В чем твоя слабость? — тихо прошептал Джон, приближаясь на расстояние слабого выдоха.       — В страхе.       Джон почувствовал, как что-то дрогнуло в душе и горячо защипало под веками. Шерлок открыто признавал за ним право выбора. И Джон не был уверен, что не станет для него еще одной причиной забыться в дымке опиума от собственной боли.       Большой палец медленно скользнул по пухлым бледным губам, и кожи Джона коснулось теплое дыхание мужчины.       — Не бойся.       Уотсон, видит Бог, не знал, кого из них двоих он успокаивал, принимая ответственность на себя. Но, ощущая упоительную дрожь в сердце, накрыл ртом чувственные губы. Несколько секунд ничего не происходило, но потом в его короткие волосы на затылке скользнула чужая ладонь, робко и несмело притягивая ближе. Губы Шерлока пошевелились, поначалу неуверенно отвечая на томный, изучающий и очень осторожный поцелуй. Вторая ладонь легла на шею Уотсона, оплетая её нежным ошейником, но он чувствовал, что если захочет отстраниться — Шерлок не станет его удерживать. Джон обхватил мужчину за плечи и талию и осторожно опустил на еще свежую после недавней стирки на стоянке постель, накрывая сверху своим телом.       Шерлок выгнулся ему навстречу под прикосновением, доверчиво отдаваясь заботливым рукам доктора, к которому успел привязаться за недолгое знакомство. Чьего прихода в последние дни ждал с особым волнением и, отчего-то, не желал так скоро выздоравливать, чтоб подольше наблюдать возле себя теплый взгляд добрых глаз Уотсона. Он так хотел, чтоб причиной его прихода было желание увидеть Шерлока, а не жалость пополам с сочувствием к больному человеку. И сейчас, оказавшись правым в своих ожиданиях, Шерлок чувствовал себя непозволительно счастливым, отбрасывая в сторону мысли о невеселом прошлом.       К сожалению, Майкрофт их отбросить так просто не мог. Он задумчиво стоял снаружи рядом с фургоном, но вне поля зрения находившихся внутри мужчин, и метался над мучительной дилеммой — вмешаться или позволить случиться непоправимому? То, что желается и дается, как благо, как спасение, в конечном итоге может обернуться болью и страданием — эту истину Майкрофт усвоил уже очень давно, и очень сожалел, что и Шерлоку тоже довелось пройти через такое. Но Майкрофт не позволял себе сорваться и проявить характер, держал себя в узде, в то время, как более ранимый Шерлок импульсивно бросился навстречу смерти, стараясь забыть и пережить полученный неприятный опыт «любви». Страх снова пережить кошмар в виде разбитого сердца брата и его пустых в опиумном забытьи глаз толкал в спину, нашептывал праведные мысли о греховности происходящего, но… Однажды Майкрофт уже отпустил сестру навстречу её судьбе. Он знал обо всем с самого начала и способствовал её побегу, и до сих пор не мог забыть полных слез благодарности глаз. Правда, потом не находил себе места от страха за нее, но в конечном итоге, Эвер обрела свое счастье. Быть может, Шерлок тоже обретет?       Прислушиваясь к тихой возне и едва слышным вздохам в фургоне, Майкрофт мысленно пнул себя и пошел прочь, не зная, страх ли причинить брату боль, появившись не вовремя гнал его прочь, или желание самому обрести хоть часть той свободы, что была у Шерлока? Брату ни за что не придется отвечать — эксцентричный Шерлок всегда был эмоциональным торнадо, унаследовавшим характер и нрав их покойной бабушки.       Майкрофт горько вздохнул, шагая через караван назад к костру, от которого пришел.