Sexual harassment

Как тот актер, который, оробев, Теряет нить давно знакомой роли, Как тот безумец, что, впадая в гнев, В избытке сил теряет силу воли, Так я молчу, не зная, что сказать, Не оттого, что сердце охладело. Нет, на мои уста кладет печать Моя любовь, которой нет предела.

Так пусть же книга говорит с тобой. Пускай она, безмолвный мой ходатай, Идет к тебе с признаньем и мольбой И справедливой требует расплаты. Прочтешь ли ты слова любви немой? Услышишь ли глазами голос мой?

(с) У.Шекспир Лишившись алкоголя, организм требовал чем-то восполнить образовавшуюся гастрономическую брешь, и Геллерт, со всей свойственной его натуре страстью, отдался кондитерской продукции, заполняя сахаром и взбитыми сливками сосущую душевную пустоту. Сто тысяч долларов, заработанные честным трудом, обеспечивали Гриндевальду тоскливую возможность сутки напролёт неподвижно лежать дома, не заботясь о работе и всё глубже и глубже проваливаясь в себя. Входящие звонки от Мелиссы и незнакомых номеров он игнорировал, не заходил в интернет, соцсети и не читал газет. Геллерт боялся наткнуться на его фотографию или статью, это был жуткий, иррациональный страх, у которого он покорно шёл на поводу. — Чувствую себя старым, — пожаловался Геллерт, когда Альбус пришёл в конце недели, чтобы оставить деньги на продукты. — Это нормальный процесс взросления, который ты успешно игнорировал последние десять лет. — Мне он не нравится, — заключил Геллерт и перевернулся на другой бок. Его жизнь всегда бешено неслась вперёд, никаких раздумий, никаких сомнений, без остановок, не оглядываясь назад, не вспоминая и ни о чём не жалея. Резко остановившись, Гриндевальд впервые нашёл свободное время, чтобы оглянуться и увидеть, что вокруг ничего нет. Созидание никогда не было его стихией. — Что это? — Альбус удивленно окинул взглядом квартиру. Все поверхности — от тумбочек и столов до стиральной машинки и телевизора — были заваленные фантиками, пакетиками M&M’s, шоколадными батончиками, пачками с печеньем, вафлями, кукурузными палочками, эклерами и шоколадными чипсами. — Помнишь то лето, когда я подсел на кокаин? — Гриндевальд виновато развёл руками. — Сейчас то же самое. — Зависимость — признак несостоявшейся личности, — укоризненно заметил Дамблдор. — Почему ты всё ещё здесь? — вдруг спросил Геллерт, пронизывая друга странным взглядом. — В смысле? — Альбус расчистил себе место на диване, отодвинул в сторону босые ноги Геллерта и сел рядом. — У меня нет друзей, знакомых, я отпугиваю нормальных людей, — Гриндевальд пожал плечами. — Но ты всё ещё здесь, со мной. Альбус задумчиво поджал губы и посмотрел другу в глаза: — Я не считаю тебя плохим человеком, просто ты делаешь всё возможное, чтобы им быть. Гриндевальд удержал его внимательный взгляд на несколько секунд. — Это слишком сложное определение для моей неглубокой натуры. — Вот видишь, — Дамблдор тепло улыбнулся. — Такого ты о себе мнения. — Альбус, просто у тебя огромное сердце, готовое вместить всех и каждого. Таких людей, как ты, на свете не бывает, ты прекрасная аномалия, исключение из правил, — Геллерт вернул улыбку растерявшемуся другу. — И мне очень стыдно, что я никогда не говорил тебе об этом. Ньюту посчастливилось быть любимым необыкновенно добрым сердцем. Альбус выглядел ошарашенным и абсолютно сбитым с толку. — Прибереги лесть для речи шафера. — Я буду шафером? — Геллерт резко сел на диване, свесив босые ноги на холодный пол. Альбус хитро подмигнул: — Надеюсь, что за две недели ты успеешь вылечить своё разбитое сердце. * Солнце ещё не успело сесть за горизонт, но уже опустилось ниже уровня крыш, когда Геллерт, впервые за прошедшую неделю, вышел из дома в предвечернюю серость. «Если бы я был Шекспиром, то написал бы тебе: адским пламенем меня тоска сжигает изнутри. Ты моя жизнь, мой свет, моя любовь, мой страх, моя ошибка и надежда. Если бы я был Буковски, то написал бы тебе, что готов жалко скулить у твоих ног, не есть, не спать и сдохнуть, не получив прощенье. Если бы я был Рембо, то написал бы тебе: ты украл все мои мысли и суждения, украл меня. Но я неизвестный писатель, не особо талантливый журналист и мои книги тебе даже не нравятся. Но это я пишу тебе». В хрустальных вазочках кафе «Миндаль» пенились и игриво заворачивались в причудливые формы пирожные всех цветов и размеров. Геллерт в тёплом пальто поверх домашнего халата, в тапочках и с давно нечёсаными, отросшими волосами смотрелся инородным телом в бежевых стенах утончённого интерьера с хрустальными светильниками под потолком. Ореховый восторг, фруктовая корзинка, черничный пирог и два кусочка шарлотки были быстро упакованы в красивую фирменную коробку, и Геллерт поднялся обратно к себе. «Я не буду оправдываться, потому что мне нечего сказать в свою защиту. Скорее наоборот. Я сейчас ненавижу себя так же сильно, как и ты. Я отдаю себе отчёт в том, что слова бессмысленны и не смогут ничего изменить. Я пишу для того, чтобы наши короткие отношения не закончились на ненависти и унижении. Я хочу поставить в них достойную точку». Геллерт проверил ящик и выгреб миллион газет и пёстрых рекламных листовок сразу в мусоропровод. Оставив только счета и квитанции, он медленно поплёлся на свой этаж. «Я хочу попросить не читать следующие строки с иронией, я пишу их прямо от своего гнилого, проспиртованного и извращённого сердца, вернее от той его ещё живой части, в которую тебе удалось проникнуть. Ты поселил во мне сомнения насчет моей жизни, в которой я сорок лет не видел изъянов. Ты заставил меня желать чего-то большего, желать измениться. Но я — это всего лишь я, и я не могу за один день стать тем, кого ты заслуживаешь. Не могу, но невозможно выразить словами, как хочу этого!» Ключи брякнули по фарфоровой плошке в прихожей. Геллерт сбросил пальто на стул, прошёл в кухню, поставил чайник на плиту и развернул сладости на столе, высвобождая их из картонного плена. Солнце за окном давно село, и кухню освещал лишь тусклый свет уличных фонарей. «Ты можешь меня никогда не простить, я знаю, что больше не заслуживаю доверия. Но я буду ждать столько, сколько потребуется, если есть хотя бы один призрачный шанс снова тебя увидеть. Я больше не буду бросать признания на ветер и не буду писать их здесь. Но я очень жду нашей встречи, чтобы лично признаться снова. P.S. Это письмо не надеется получить ответ». Геллерт достал ноутбук и открыл окошко электронной почты. Он собирался сделать то, что получалось у него лучше всего. Он собирался писать. * Грейвз гипнотизировал два входящих сообщения уже двадцать минут и не мог найти в себе силы открыть их. Первое было от Альбуса Дамблдора, скорее всего пригласительное на свадьбу. Второе вызывало гораздо больше эмоций. Первым желанием Грейвза было удалить письмо без прочтения и заблокировать пользователя на веки вечные. Но какая-то часть Перси умоляла его открыть и прочитать, хотя бы не до конца. Грейвз резко выдохнул и, наконец, сдался. Он кликнул мышкой по сообщению номер два.