Сгусток твоих проблем

Громкий стон Санса вполне мог оглушить обоих, потому он тут же заглушил его, плотно сжав зубы. Но Папайрус уже сам протянул руку к чужому острозубому лицу и, приоткрыв эту мощную пасть, засунул ему в рот два пальца, вылавливая горячий красный язык и обмазывая собственные фаланги в чужой слюне. - Ты отвратителен, братец, - голова старшего пульсировала, неимоверно пошлые хлюпанья добавляли шума, и услышать чужие слова было трудно, но они ещё больше разжигали огонь в его развращённой душонке, заставляя подаваться вперёд и ещё сильнее отдаваться назад с характерным шлепком одной экто-плазмы об другую и грохотом бьющихся друг об друга костей. О, как они оба обожали это. Это пленяющее похотливыми мыслями и идеями, манящее горячими ощущениями и до головокружения приятной болью действо, эти выходки не только за пределы устоев общества, не только за границы доступного, но и за само понятие здравого рассудка. И всё - на одной кровати. Каждый свободный момент, в нескольких позах сразу. Чтобы потом лежать, довольно вздыхая, изнывая от стекающего ручьями с их тел пота. Это всё стоит того, особенно когда количество этих запретных нормами часов сократилось с появлением ребёнка. Который требует к себе внимания, воспитания. Которого может травмировать это зрелище. Но братьям было откровенно насрать, пусть не суётся, куда не просят. С очередным толчком Санс вскидывает голову, издав до такой степени возбуждающий даже не стон - скулёж, что младший, чьи пальцы буквально выскользнули из чужого рта, не в силах сдержаться хватает братца за таз и переходит на неистовую скорость, сменив позу, завалив его на кровать и нависнув над ним, как дикий голодный жаждущий волк над забредшей в его лес невинной девой. И он стонет, стонет громче и протяжнее, а на глазницах его проступают слёзы, и он хватается за братские крепкие кости предплечий, чтобы его так интенсивно не колошматило из стороны в сторону, чтобы слиться с ним в один такт, в котором даже бьются их пылающие красным огнём души. Ведь это именно то, что эти два больных ублюдка любят. Только по окончанию они, отдавшись блаженной неге, ещё подрагивающие от недавних оргазмов, заваливаются в крепких объятиях на скомканную простынь и мягкий матрас, сплетая языки в усталом, но не менее страстном поцелуе. Санс утыкается ноздрями в грудную клетку младшего, тяжело выдыхая, опаляя горячим дыханием быстро замерзающие кости, а Папайрус накрывает их обоих одеялом, на что старший сначала недовольно вскрикивает, но тут же успокаивается, поудобнее устроившись возле брата. Тепло. Уютно. Хорошо, одним словом. Ещё одна причина, почему они так любят это. Здесь и сейчас они - настоящие, они могут показать все свои внутренние слабости, вывернуть свои души наизнанку, открывая все скопившиеся пороки, и оба знают, что именно этому монстру можно, что именно он не предаст, не нагадит в душу, что именно он знает всех твоих внутренних демонов поимённо, как собственные пять пальцев и что именно ему можно показать свои слёзы, если вдруг что-то идёт не так. Когда Папайрус был помладше, он обещал брату в такие моменты, когда их тела были единым целым, а разума и вовсе не существовало, как и прочего мира, что он, даже если и бросит его, даже если и съедет к кому-то другому, он в любом случае будет возвращаться, хотя бы чтобы просто прижать к себе эти ленивые кости и обнимать, пока собственные кости не затекут от долгого обездвиживания. Санса всегда невероятно веселило это, и, вспомнив об этом сейчас, он издаёт короткую усмешку, приподняв покрытый румянцем череп к другому, более вытянутому. - Ну что, бро. Будешь возвращаться к этим ленивым костям, только чтобы обнимать их, м? - он не обходится без своей фирменной бесящей всех и вся улыбки, на что младший улыбается ему в ответ, одаривая поцелуем в лоб. - Так просто не отделаешься, - сейчас он похож, скорее, на заботливую всепрощающую мать, что шутливо упрекнула своего нерадивого сынишку в своей провинности, и ширококостному это нравится до дрожи в коленях, которые он прижимает к себе, безмолвно показывая, что ему холодно. "Закатив глаза", Папс обнимает брата крепче, подтянув его лицо на уровень своего, и снова целует, уложив тонкую ладонь с острыми, элегантными фалангами на пухлую костяную щёку, тут же оставив на ней пару царапин, пока два языка хлюпают в унисон их дыханию. Просто ужасно довольный, Санс продолжает улыбаться, причмокнув после такого сладкого поцелуя, вновь устраивается немножко поудобнее, поёрзав в объятиях, наконец укладывает свою голову на подушку, а экто-зад - в руки брата, и выдыхает новый вопрос. - Может, ну нахер этого короля с его отчётами? Здесь со мной же гораздо лучше, - скелет устало прикрывает глазницы, подвинув голову в притык к черепушке младшего и издаёт тихое вопросительное мычание, ожидая ответа на вопрос. - То есть теперь ты предлагаешь мне трахнуть Асгора, ньех? - усмехается в ответ Папайрус, взглядом подмечая каждое движение лежащей совсем рядом головы и сминая в руках такие приятные на ощупь ягодицы, - Боюсь, моя хорошая сучка будет ревновать. - Воу, что ещё, блядь, за "твоя хорошая сучка"?! - Санс тут же отстраняется, непонимающе глядя на высокого скелета, а в глазницах его проступают капельки слёз. - Ты, пидор, - в одно мгновение он раздвигает ягодицы и начинает щекотать их своими острыми пальцами, тут же усмиряя чуть ли не соскакивающего с кровати от возмущения брата, отчего тот принимает прежнее положение, облегчённо выдохнув и довольно простонав, - Совсем черепушка не думает? - Н-н-нда-а-а... - выдыхает ширококостный, тут же собравшись и усмирив дрожь во всём теле и заплетающийся язык, подаваясь назад, в ловкие братские руки, приносящие новые волны лёгкого туманящего разум удовольствия, - Хех, после тебя сложно думать о чём-то ещё... Мммм... - он задирает голову, плотно сжав зубы, закатив огоньки в глазницах от очередной накатившейся волны уже более яркого удовольствия, а потом мелко задрожал и снова обмяк, отозвавшись тихим рваным хохотом. - Чтож, тогда тебе лучше поспать, - Папайрус в очередной раз целует эту недотраханную мать своего сына и освобождает свою ладонь и предплечье от обхватывающей их экто-плазмы под разочарованное бурчание старшего скелета. - Только, пожалуйста, вернись поскорее, - уже отдаваясь царству Морфея прошептал Санс, попутно целуя братца в нижнюю челюсть и заключая свои руки в замок на одном из его позвонков. - Я постараюсь, - отвечает младший, прикрывая и свои глазницы, но засыпает он не так скоро, как хотелось бы, успев перед сном нарисовать себе множество ужасных картин, которые могут произойти в его отсутствие, и потом жестоко расправиться с ними в своих же мыслях, уверяя себя, что эти два скелета обязательно будут в порядке и за пару дней с ними ничего катастрофического не случится. Ведь это же брат и сын Великолепного Капитана Королевской Гвардии скелета Папайруса, хоть немного, но и его величайших генов в этих двоих имеется. Так что, боятся нечего, ведь так?