Сгусток твоих проблем

Металл ржавеет в воде. Да и просто из соображений собственного удобства, каждый раз, принимая ванну*, Якап снимал с себя свой рёберный противовес. Как и одежду, по мере его роста его приходилось менять, делать больше, подстать его крупным рёбрам. От части затрудняло положение и то, что более мелкие рёбра не росли вслед за остальным телом, остановившись где-то в трёхлетнем возрасте. Особенно неудобно это было, когда ему приходилось снимать свой протез. Его тут же тянуло в левый бок, и приходилось крепко держаться за стены и штору ванны, лишь бы не упасть и не пробить себе черепушку. Конечно же, ему помогали мыться, в основном, помогал Санс, усаживая ребёнка в ванну, укладывая его ручки на бортик или просто наваливая его одним боком на этот самый бортик, чтобы он не упал. Но со временем он начал не то что стыдиться этого, ему просто было немного неловко среди сверстников, он чувствовал, что что-то не так с этим мытьём. Потому, не без скандала, но он отстоял своё право на личное приватное мытьё собственного тела и заперся в ванной, намеренный доказать родителям, что он - не беспомощный калека. Как только он распустил ремень и спустил металлический противовес со своего тела на пол, как его тут же вполне ожидаемо и привычно потянуло на бок, и первым, что попалось ему под руки, оказалась громко зашуршавшая от натиска штора. Он подтянулся по ней к самой ванне и тяжело выдохнул, мелко задрожав от холода, ведь всё остальное тело уже было заранее оголено, чтобы не возиться с этим ещё и с тянущими в бок рёбрами. Он поднял свою тушу над бортиком, тяжело дыша, с большим трудом перебрался на его другую часть и наконец сел в ванне, навалившись правым боком на стену, к которой эта большая "посудина" была приставлена. Ему нужно было совсем немного отдохнуть. Он сводил всё это на то, что делает это впервые сам, без чьей-то помощи, и такие отдышки для него вполне нормальны. Закрыв шторку, скелетик включил воду и, держась стены, не имея возможности ровно сесть, принялся мыться, для начала смачивая своё тело. И проходило всё вполне успешно, и даже мыло и мочалка лежали не на высоко расположенных сейчас полках, а на бортиках ванны, но первый блин просто не мог не выйти комом. Хорошенько намылив свои косточки, Якап смыл с себя пену и выключил воду, вновь устало опираясь на стену, что так дружелюбно держала его и давала наваливаться на себя. Но плитка была скользкой, и ещё немного мыльные костяные ладошки слишком резко и предательски неожиданно заскользили по стене, лишая сидящего мальчишку равновесия. Он упал, крепко стукнувшись головой об бортик, тут же теряя сознание, а из ноздрей его начала сочиться не кровь, а душевные выделения, что вместе с костным мозгом скелетам эту кровь заменяли. *** Санс был просто взбешён таким поведением сына. Как можно так легкомысленно относится к собственным слабостям и отрицать предлагаемую ему помощь!? Как можно просто так взять и устроить скандал на ровном месте, если раньше его всё устраивало!? Он ходил по первому этажу дома, недовольно бурча себе под нос какие-то свои мысли на этот счёт, периодически садился у окна и долго протяжно закуривался, пытаясь отвлечься от негативных мыслей. Пока он слышит шум воды, всё хорошо. Пока вода во время выключается, всё отлично. Но когда сын не вышел из комнаты даже через полчаса, Санс поднял панику. Он хотел вынести эту дверь, хотел телепортироваться в ванную и, скорее всего, точно разнёс бы её. Потому Папайрус взялся остановить брата от своего праведного гнева, сочившегося паническим страхом из всех возможных щелей. Он терпеливо подошёл к Сансу, чуть ли не подскакивающему до потолка от переполнивших его эмоций, крепко схватил за плечи, останавливая, разворачивая к себе, и, может, слишком резко прислонился собственной челюстью к братской с характерным стуком, едва приоткрыл свои острые зубы и пробрался языком сквозь чужие, касаясь языка даже не сопротивляющегося скелета, довольно прорычав в поцелуй. Старший утих. Его дыхание участилось и не желало успокаиваться, глазницы едва слезились, и он уткнулся в грудь младшего, продолжая бубнить, но уже более громко, чтобы и он слышал это. - Вот что мне с этим пиздюком делать?... - тихий шмыг в абсолютном молчании мог прозвучать довольно громко, не сопровождайся он всхлипами и едва срывающимся голосом. - Не "мне", а "нам", пустоголовщина, - небольшой стук раздался от соприкосновения челюсти с чужим черепом, и Папайрус поднял братца на руки, покрепче обняв его, - Я разберусь, не реви, - и короткая усмешка слетела с его рта, заставив ширококостного улыбнуться, - К тому же, никакого пиздеца с ним в этом доме без нашего ведома не случится, так что, блять, хватит вести себя, как мамка с ёбанной кучей детей. - Я просто, блять, правда волнуюсь, бро! А что если... - Никаких грёбанных "а что если", Санс. Он жив, это Великий Папайрус тебе гарантирует, - и, наконец опустив более-менее спокойного Санса на пол, высокий скелет отправился в ванную, на ходу вышибая запертую дверь. Как и всегда, появление его было громким и эффектным, даже если он вваливался в ванну к моющемуся сыну. Точнее, уже не моющемуся, а почти что высохшему от воды, с красноватыми подтёками из ноздрей, то ли спящего, то ли отключившегося. В любом случае, просто так этого оставлять было нельзя. И, подняв Якапа на руки, Папс немного покрутил его лицо из стороны в сторону, рассматривая на предмет повреждений. Отсутствуют. Проверить НР так же не было проблемой, однако ею стало, что оно уменьшилось на несколько очков. Волнующейся "матери" этого видеть не стоило. Потому он потратил ещё какое-то время на лечение сына с помощью зелёной магии и только тогда покинул ванную, попутно прихватив с собой и вещи мальчишки. - Что с ним?! - как и ожидалось, Санс всё же снова ужасно разволновался, принимая скелетика из облачённых в красные перчатки рук, что стали разбираться с рёберным противовесом и вскоре надели его на Якапа, не без чужой помощи. - Я думаю, он ёбнулся головой, - вынес свой вердикт Папайрус и забрал сына у брата, укладывая на диван, на котором он и спал последние несколько лет своей жизни, когда коробка уже просто развалилась под его натиском, и накрыл одеялом, складывая одежду мальца на спинку мебели, - Он придёт в себя. - А может?... - но очередной поцелуй тут же заткнул старшего, заставляя его тяжело выдохнуть через ноздри и прикрыть глазницы от явного наслаждения. - Никаких "может". Я тебе, сука, сказал, что он очнётся. Так может, нам провести это время с пользой? - он очертил костяную щёку своей рукой, и старший прижался к искусственной коже, из которой была пошита эта часть "костюма" его брата, довольно улыбаясь, - Или ты мне, хрен поганный, не веришь? - Как же можно не верить Великолепному и Ужасающему Папайрусу, м? - нараспев пролепетал Санс, чуть ли не набрасываясь на младшего, вновь заключая его в объятия и довольно порыкивая от всего этого действа. *** Якап очнулся, скорее, от пронзившего дом крика его "матери" и чуть ли не подскочил к потолку от такого неожиданного будильника. Отдышавшись, он осмотрелся и понял суть произошедшего, прикрывая лицо руками. Ну конечно же. Куда же было без этого. Он снова облажался, и теперь его ни в коем случае не пустят одного в ванную. Так же было и с улицей. Так же было и с тренировками, хотя Альфис он никогда и не доверял. Так же будет и со всем, за что он возьмётся. И это угнетает его, это заставляет накрыться одеялом с головой и спрятаться от мира, от собственных ещё не случившихся ошибок. Ведь из-за него могут умереть все! Он пока не знает как, но точно могут! Он же "концентрированная РЕШИМОСТЬ", как говорила Альфис. Он же - живое оружие. Так почему его не воспитывают, как это самое "оружие"? Почему его... Любят? Ещё один крик, тут же перешедший в стон вырывает мальчишку из собственных философствований и разборок в себе и заставляет его подняться наверх, к одной из спален, и постучать в дверь комнаты пассивного отца, откуда и доносятся крики и стоны. Всё затихает на пару мгновений. За дверью шуршит ткань, и она наконец открывается. Перед ним - его "мать" с кучей вредных привычек за спиной и опытом в каждой из них, сейчас - такой разгорячённо красный, не способный даже встать на ноги и стоящий перед ним на коленях, всё равно оказываясь выше ещё семилетнего сынишки. В глазницах его мелькает непонимание и, может, даже смущение, однако, сказать он ничего не успевает, ведь сгибается пополам с громким и протяжным "Бля". А Якап подхватывает его, крепко-крепко и так по-детски наивно обнимает, ведь объятия всегда могут ослабить боль, хоть немного. Он тихо скулит, как загнанный щенок, и с его рта срывается короткое, полное не озвученных вопросов: - Ма?... - Я в п-п-п-поряд-д-дке, хех... - едва выдыхает скелет, слабо хлопая сынишку по спине, - Эт-то н-н-нормальн-н-но... М-мы ж-жееее... Ох, мы же пидоры... П-п-помн-н-нишь?... Хех, - а на лице старшего расцветает довольная улыбка, и он уже не так сильно трясётся, более крепко обнимая вправду взволнованного мальчишку, - Иди оденься, ладно?... На кухне должны быть спагетти, ты, наверняка, голоден... ОхтыжблятьПапайрусьтыжсукинсын!!! - и ширококостный отталкивает от себя мальца, а дверь перед ним тут же закрывается, и стоны из-за неё продолжают свою собственную песнь, пока усмехнувшийся Якап спускается вниз и принимается одеваться в уже привычные ему свитер, штаны, сапожки и безрукавку, что, по словам отца, делает его более взрослым и умным монстром, он идёт на кухню, в самом деле найдя там совсем свежую лапшу, и садится есть, довольно болтая ножками в воздухе, отчего те с характерным шорканьем трутся об покрытый плиткой пол, а над ним в это время раздаётся очередное протяжное и громкое "Папайрус!" с крепкой прибавкой мата в сторону младшего скелета.