Sleepwalking

С этим хрустом мир вокруг погрузился в тишину. Больше ни одна капля воды, до этого стекающая с раскуроченных и старых корней, не упала на мокрую землю внутри убежища. Больше никакого плачущего дождя на улице, больше никакой листвы, поющей от натиска воды. Больше никакого звука, мир словно остановился, словно замер в предвкушении того, что сейчас должно случиться. Мальчик также затаил дыхание, будто бы ему передался тот странный страх от самой матушки природы, и только неровное, хаотичное биение его маленького птичьего сердечка выдавало в мальчике жизнь. — А теперь… — от голоса тихого шелеста сырой листвы повеяло холодом, мальчишка даже скукожился. — Что теперь? — дрожь в его теле передалась и детскому голосу, что скоро должен был уже ломаться под натиском взросления. — Теперь впусти меня, Стайлз… Просто впусти меня… — каждое слово незнакомца было пропитано могильной злобой. — Куда впустить? — мальчишка был сбит с толку. — О чем ты? Я не понимаю. Ты ведь обещал мне помочь. Холод распространялся по всей норе с невероятной скоростью, словно все вокруг сейчас покроется инеем, а вместо дождя с неба повалятся белые хлопья холодного снега. — И я помогу тебе, я обещаю, Стайлз… — холод становился просто невыносимым, он просачивался под кожу и струился по венам, словно кровь. — Но сначала ты должен меня впустить. Впусти меня… Мальчик вдруг запаниковал. Сложилось такое впечатление, будто от него просят чего-то невыполнимого, чего-то, что способно разрушить буквально все на своем пути. Его тело напряглось, превратилось в несуразный кусок бесформенного камня. — Я не понимаю… Просто скажи, чего ты хочешь от меня, — голос мальчика приобретал панические нотки. — Что тебе нужно? — Просто открой свой разум, Стайлз, — нетерпение в хрипловатом голосе незнакомца пугало, но и привлекало к себе все внимание, заставляло сосредоточиться лишь на нем одном, — просто впусти меня, глупый мальчишка. Разум? О чем это существо говорит? Что это означает? Чем это грозит? Разве маленький десятилетний мальчик мог задаться подобными вопросами? Разве у него хватило ума и смекалки сопротивляться тому, что может стереть его, как личность, напрочь, без малейшего упоминания? Нет, не хватило… — Что я должен делать? — слезы с глаз мальчишки вновь посыпались прозрачными крупинами, стекая по щекам, губам и подбородку. Ему было страшно, его пожирали паника и сомнения, и с каждой секундой эти сомнения подвергали опасности свершение неминуемой сделки с дьяволом. — Как мне быть? — Тебе просто нужно протянуть руку вперед, — голос незнакомца победно ликовал, шелест его слов становился невыносимо громким, резал, бил по тонкому слуху ребенка. Мальчик замешкался, сердце в его груди забилось еще быстрее, словно вот-вот разорвется на мелкие кусочки внутри грудной клетки. Его разум дал бой его телу, сопротивляясь из последних сил. Что-то здесь было не так, что-то не то. Показалось, будто бы это последние мгновения жизни перед выстрелом в голову. Вдруг захотелось вдоволь надышаться сырым и свежим воздухом, прочувствовать липкую и мокрую одежду на замерзающем теле, ощутить вкус соленых слез на дрожащих губах. Это был всего лишь мальчик, с еще не сформировавшимся характером, юным разумом, но уже с отчаянным сердцем. Что ему осталось? За что ему еще бороться? Дрожащая рука отлипла от мокрой коленки и несмело потянулась вперед. Пальцы словно скручивало от холода в кулак, но мальчик пытался выпрямить их как можно сильнее, подставляя открытую ладонь сыреющей тьме напротив себя. И что-то мягкое, но вязкое, мокрое, но шершавое, словно ткани... ткань бинта обволокла его тонкие детские пальчики. Хватка была крепкой и тяжелой, словно этот некто отчаянно хватался за спасательный круг, но не чтобы выбраться наружу, а чтобы затянуть за собой на самое дно. Больше мальчик не чувствовал острого холода, теперь он и сам стал сплошным холодом, сплошной колючей льдиной. И этот холодный ад пронзал его настолько сильно, что хотелось кричать, но сил на это не осталось. Он уже чувствовал, как разлагался во тьме, как исчезал, словно призрак, как рассеивался… — Скажи мне, Стайлз, когда дверь это не дверь? — навязчивое, словно рой больших мух, жужжание зароилось в пустой голове. — Когда дверь не дверь?.. Сквозь забвение слышался шершавый, как старые разлагающиеся листья, смех, пока его не заглушил грохочущий раскат грома где-то за пределами сырого убежища. Затем еще один и еще… и тьма резко рассеялась под натиском яркого искристого света, что прошиб старый пень насквозь, просачиваясь вглубь старых корней…