Sleepwalking

Он не так часто спал, как хотелось, или как было бы нужно. Мать учила его быть бдительным во всех смыслах этого слова, даже во сне бдительность была важной частью его жизни. Поэтому он предпочитал спать поменьше, или на протяжении нескольких дней бодрствовать, а затем отсыпаться в окружении людей, которым не страшно доверить свое тело, разум и душу. Сегодня, как раз, наступил тот самый день, когда можно было погрузиться в беспамятство на неопределенное время, пока не начнет ломить кости, только не от бессонницы, а от перенасыщенности сном и потребностью отдохнуть. Сверху, над подвалом, в доме, сегодня праздник. Мать собрала все свое семейство, чтобы объявить какую-то важную новость. Она пригласила и сына к столу, в надежде на то, что он проведет эту ночь с семьей, но он предпочел отлежаться в подвале, куда часто спускался, чтобы отгородиться от мира, или подкачать грудные и спинные мышцы. Сейчас он отчетливо слышал, как шепчутся его тети и дяди, его племянники и племянницы, его сестры и браться за большим и длинным столом, пока мать подготавливала тост. И ее сердце билось так волнительно, так трепетно отбивало ритм в его голове, словно новость должна была задеть всех присутствующих людей до глубины души. И вот, она стучит десертной ложечкой по стакану с водой, стучит до тех пор, пока в доме не оборвался последний человеческий голос, а взгляды гостей не приковались к хозяйке стола. Талия всегда пользовалась огромным авторитетом не только в кругу родственников, но и во всем городе. Иногда казалось, стоит ей хоть раз взглянуть в чью-либо сторону и поймавший ее взгляд тут-же понимал, либо он избранный, либо покойник, и дай Бог, чтобы это был именно первый вариант. Талия была беспрецедентным вожаком своей огромной стаи, она была избранной чуть ли ни самой природой вещей, она была урожденной волчицей, мудрой и сильной волчицей. Но прежде всего она была матерью. И не дай Бог, чтобы хоть один из ее щенков пострадал, не дай Бог, чтобы хоть один член ее семьи и стаи был оскорблен или обесчещен, безумная волчица снесет все на своем пути и оставит после себя руины, лишь бы уберечь свою семью, своих наследников. Но сегодня она была на удивление мягкой и покладистой. Это чувствовалось даже сквозь преграду из пола под ее ногами и над головой ее сына. Это была та самая незримая связь, связь, которую трудно оборвать, но и трудно воссоздать, это была та самая связь, которая держит, соединяет мать и ее ребенка, как невидимая пуповина. И он чувствовал волнение своей матери, даже сквозь сон, в который погрузился практически мгновенно. Обычно ему снился один и тот же сон, на протяжении долгого времени. Этот сон всегда был наполнен настолько реальными эмоциями, чувствами и ощущениями, что с пробуждением больше не хотелось засыпать вообще. Вот что было второй причиной нежелания отдаваться в объятья Морфея — постоянное чувство, что твою спину пронизывает яркая-яркая искра, ослепляющая на долгое время и проникающая вглубь твоего тела, причиняя адскую, нескончаемую боль, что парализует от кончиков пальцев ног и до кончиков пальцев рук. В такие мгновения даже забываешь, как дышать и что это вообще возможно. Тело буквально купается, тонет в этой агонии из боли и страха. Тебя полностью захлестывает в этот водоворот страданий и ты становишься этой болью, теряешь чувство реальности, забываешь о существовании всего мира. Существует только боль… Вот почему Дерек так часто приходит именно в дом родной матери. Он пытался спрятаться в нем от всего мира, от всей той боли, что постоянно настигает, где бы он ни прятался и как бы далеко не убегал. В этом доме сны всегда были другими, тоже беспокойными и пугающими, но другими, не причиняющими столько боли, как обычно. Сегодня ему снились большущие карие глаза, обрамленные длинными густыми ресницами. И в этих глазах тонул каждый, кто имел неосторожность хоть раз на них отвлечься. И Дерек тонул в них уже давно, в этих глазах цвета густого шоколада, в которых виднелись крапинки черного перца, той самой опасности, которой и стоит сторониться. И он ненавидел эти глаза больше всего, как и их обладателя. Дерек ненавидел того самого обладателя, что разрушал его жизнь день за днем, лишал способности жить и любить жизнь одним лишь движением длинной черной брови вверх. Но этот сон все же был менее болезненным и пугающим, чем тот, что посещал Дерека в реальности каждый день. Этот сон возможно было стерпеть, выстрадать, отмучаться и проснуться. Только почему сейчас он не мог проснуться? Что-то мешало… Неожиданно пришло понимание, что возникло ощущение, будто тонны густого чадного дыма прижимали его тело к тесной койке в подвале, продавливали дальше вниз, под землю, вышибая весь дух вместе с кислородом. Но это был всего лишь сон, а во сне здоровые люди просто так не умирают. Дерек был в этом уверен. А затем сон испарился, те навязчивые карие глаза исчезли из поля зрения, их поглотил тот самый черный дым. Только подобный поворот в сновидениях раньше никогда не посещал разум Дерека, что напугало его больше обычного. Он попытался даже разогнать странный дым перед глазами, отмахиваясь от этой густоты руками, но ничего не помогало. Глаза слезились от боли, соприкасаясь с облаком черноты, а легкие превратились в затухший сухой уголек и каждый раз с выдохом, наружу через ноздри и рот выбрасывалась порция сухого серого пепла. Дерек даже чувствовал этот чертов пепел во рту, на языке. И на вкус он был как самый настоящий уголь, древесный уголь, пускай, даже если прежде не представлялась возможность ощутить его на вкус на самом деле. Но это ощущение налипшей грязи, безвкусной, пустой и хрустящей грязи на зубах непередаваемо пугало. Он пытался откашляться, но бесполезно, дым наполнял его легкие, его тело и душу с невиданной силой, превращая живого человека в сухой безжизненный уголек. Но устрашало больше всего то, что Дерек не чувствовал никакой боли, совершенно никакой боли, он просто постепенно исчезал, стирался с реальности и становился ничем. А затем его ноги окунулись в Ад… кожу правой ступни, лодыжки и голени обволокло тугими лентами прожигающей боли. Эти ленты врезались, просачивались вглубь ткани, пытались дотянуться своими проникающими, обжигающими объятьями до костей. И прежде чем Дерек понял, что случилось, сон ушел. Но не потому, что был страшным, а потому, что боль была реальной… Глаза открылись мгновенно, отвечая на ту самую душераздирающую боль в ногах. И первым, что эти глаза увидели, было пламя. Дом горел, подвал горел, горел сам Дерек. Деревянная лестница трещала под давлением яркого алого пламени. Огненные языки тянулись высоко верх, словно искали выход наружу, пытались освободиться от тесноты подвала. Клубы дыма завлекали в свой плен, душили и прижимали к земле. Но хуже этого, хуже запаха собственной горящей плоти, хуже звуков своего хриплого дыхания были только звуки криков вокруг. Крики чужие, и они звучали отовсюду: над головой вперемешку со скрипом горящего дерева, за подвальной дверью вперемешку с попытками выбраться наружу и где-то совсем рядом, за клубами черного дыма. Эти ужасные вопли были наполнены неподдельной болью, страхом. И Дерек мог бы податься на эту провокацию, присоединиться к потерянным и напуганным, он уже чувствовал как страх и отчаянье захлестывают его, как языки пламени, что еще недавно сдавливали в своих объятьях его ноги, теперь тянулись вверх, захватывая колени, бедра, живот. Еще немного и эти огненные нити, эти раскаленные прутья затянут на самое дно адского котла. Но кое-что все еще не отпускало его. Кое-что не позволяло Дереку броситься в объятья забвения, кто-то все еще держал его в своих когтях, своими крепкими руками, криком истинного Альфы. Это был поистине громчайший рык, который Дерек Хейл когда-либо мог слышать. Кричала его родная мать, вожак стаи, отчаявшаяся в своей свирепости женщина. Только когда материнский призыв прокрался в закрома души и поселился в ней отчаянным эхом, Дерек смог осознать всю безвыходность ситуации. Больше никто не кричал кроме Талии, вокруг был слышен только треск догорающего дерева над головой, скрипучий шепот довольного пламени и крик родной матери, рык волчицы, что хоронила себя заживо с мертвыми детьми. — Мама! — он кричал, он пытался достучаться до нее сквозь пелену дымной черноты, но не единого звука, слетевшего из его уст, не было слышно. — Мама! Чужие рыдания в его голове перемешивались с воем волков, воем Альф, нет, воем Альфы, воем, который с каждой секундой слышался все слабее и слабее, пока не исчез за завесой пламени, что наконец дотянулось через все тело вверх, к самому лицу, дабы, сначала, ослепить, а затем и вовсе поселить в душе вечную тьму… И Дерек позволил себе в нее окунуться, позволил тьме сожрать себя, проглотить без остатка. Он мог представить, как закрывает глаза, как улыбается в ответ пустоте, но закрывать было нечего, улыбаться было нечем, огонь пожирал все с молниеносной скоростью, оставляя после себя только проедающую насквозь, до мозга костей, боль. Эта боль наполняла через край, не позволяя расслабиться, не позволяя сдаться в плен, заполняла собой когда-то живого и крепкого мужчину, превращала его в один бесконечно искрящийся комок себя самой. — Очнись! — как молотом среди ясного неба. — Очнись! Будь со мной!!!