Sleepwalking

Глаза удалось разомкнуть с трудом. Ресницы все еще слипались, словно после долгого и сладкого сновидения. Вот только сновидение было далеко не сладким, да и сновидением это совсем не назовешь. Это был кошмар. Зеленые, все еще мутные после долгого забвения, глаза попытались осмотреть все, окружающее вокруг, но это было лишним. Один лишь только запах говорил о том, что место, в котором он очутился, было далеко не новым, наоборот, было приевшимся и невыносимым. Но не в его силах выбирать, где именно просыпаться. Напротив, упираясь в окрашенную белым цветом стенку, стояла ровно убранная койка на одного человека, а рядом с изголовьем кровати была темная металлическая тумбочка, от которой всегда воняло медикаментами. И все… больше никаких лишних предметов в комнате не было, кроме, разве что, деревянного стула со спинкой у двери и полупрозрачной клеенчатой шторки, что, при желании, могла укрыть своим полупрозрачным пленом кровать, как в душевой. Он мог бы так же отметить и окно, над той самой металлической тумбочкой, но через него на комнату всегда падала угрожающая тень второго корпуса здания, поэтому солнце практически не заглядывало внутрь комнаты. Зато на вонючей тумбочке стоял вазон с цветами. Обычно это были либо пионы, либо какие-то странные цветы, которые обычно росли на клумбах. Но даже их запах не мог перебить вонь той проклятой тумбочки, вонь чертовых медикаментов. Но не в его приоритетах выбирать место, в котором хотелось бы очнуться. Внутреннее чутье указывало — в комнате пусто. Ни одна живая душа сегодня его еще не посещала, лишние запахи в комнате отсутствовали, цветы стояли еще со вчерашнего или даже позавчерашнего дня. Хотя, кто его знает, сколько он проспал в своем кресле, прежде чем понял, что вернулся в очередную, паршивую реальность. Но зато можно было на некоторое время расслабиться и размять затекшие плечи, шею, ноги… ах, да, ноги размять не получится, когда ты понимаешь, что они для тебя в данный момент не существуют. Но все же почувствовать и услышать расслабляющий хруст в шее и костяшках рук — одно удовольствие, одно блаженство. Странно конечно, что подобные, казалось бы, обыденные и простые вещи, для него казались чем-то приятным, чем-то сокровенным. Пришлось, правда, несколько раз аккуратно осмотреться, чтобы никто посторонний не заметил его чрезмерной и необычной для других активности. И тогда он размял все возможные в его случае кости, не считая всего, что заканчивается грудным и поперечным отделом хребта. Та часть тела была для него неуправляемой, была абсолютно неподвижной, и к этому было очень сложно привыкнуть. Что уж там, к этому просто невозможно привыкнуть… как и к адской боли в спине, внутри… глубоко внутри… Но судьбу себе не выбирают, тут ничего не поделаешь… Внезапно что-то переменилось. Тревога поселилась в каменном сердце, а безупречный слух уловил что-то странное, не свойственное этому спокойному учреждению. К кому-то пришли гости… нет-нет, это к нему пришли гости… он учуял их устрашающую ауру еще с порога больницы, они были такими же, как и он… Значит, сердце придется приструнить… Затем последовал весьма неприятно мелодичный голос, где-то далеко на первом этаже вестибюля. От этого голоса у многих мурашки по телу пробегались, и далеко не от приятных ощущений. Но он не дрогнул, он настроил себя, переходя в привычное для всех состояние, состояние, в котором он обычно принимал любых гостей, будь то даже сиделка. Быстрые шаги за пределами его палаты слышались уже намного четче, и давили на слух, на разум своей непоколебимой настойчивостью. … — да ладно вам… — этот противно мелодичный голос, — достаточно этих препираний, вы же знаете к кому я пришел… Дверь резко отворилась, впуская в палату холодный ветерок, который с собой принес гость и теперь в тусклом помещении, что давило на разум своими чистыми белыми стенами, слышалось три разных сердцебиения. И, исходя из их темпа, можно было сразу определить, кому они принадлежали. — Какая же, все-таки, чудная погода за окном, — жизнерадостный мужчина, ворвавшийся в комнату тишины и угнетающего покоя, закружился в веселом танце, разнося по воздуху запах свежих цветов. Это опять были пионы. — Этого и не заметишь, пока не посетишь твой личный склеп. Нужно почаще к тебе приходить, все проблемы тогда, на фоне твоих, кажутся такими невзрачными, такими пустяковыми. Когда он прекратил плясать по кругу, заполняя собой и своей аурой свободное пространство, цветы, с его легкой руки, были быстро заменены, а засохшие полетели куда-то прочь. И судя по возмущенному женскому возгласу за спиной пациента, которому и принадлежала палата, засохший букет попал прямиком в лицо сопровождающей гостей сиделки. А затем гость грациозно опустился на аккуратно застеленную постель. Его широкая идеальная улыбка осветила полумрак комнаты своим назойливым блеском, а крепкая, но не лишена изящности, рука жестом указала сиделке, что посторонние люди здесь сейчас не нужны. Яркие и живые голубые глаза уставились на объект своего внимания, и мир вокруг больше не существовал. Питер Хейл решил навестить своего родственника. — Выглядишь, как всегда, — Питер удрученно выдохнул, выказывая свою поддельную жалость, — паршиво. Но ему не ответили, хоть он и ожидал иного, как и каждый раз, когда приходил сюда день за днем. Ответом, разве что, для него был бесконечно пустой взгляд, направленный куда-то в одну точку на стене. — Да ты во всем постоянный, насколько я понял, — Питер больше не скрывал своего разочарования, но и победного ликования в его глазах было более чем предостаточно. — Ну да ладно. Я пришел сюда не для того, чтобы издеваться над тобой… опять… Я пришел, чтобы поделиться с тобой некоторыми весьма интригующими новостями. И на этом Питер остановился. Он решил присмотреться получше к безмолвному собеседнику, словно пытался найти в нем какие-то отличительные черты, которых не наблюдал в прошлый раз. Вот только перед ним сидел все такой же овощ в инвалидной коляске, с обездвиженным телом, обездвиженным взглядом и с глухо, без особой жизни, бьющимся сердцем. С одной стороны это угнетало, зато с другой… дарило невероятное ощущение восторга победителя, что стоит над трупом убитого им врага. Поэтому, не найдя в собственном племяннике ничего интригующего и пугающего, как в былые времена, Питер решил продолжить свой одинокий монолог: — В Бейкон-Хиллс, без тебя, протекает весьма обыденная, ни для кого непримечательная жизнь, хочу тебя заверить. — Питер грациозно закинул ногу на ногу, затем наигранно зевнул от скуки. — Люди странным образом исчезают, их обглоданные кости находят далеко за пределами заповедника. В самом городе царит разруха и хаос… в общем, все так, как мы с тобой мечтали… Питер вновь выдержал долгую паузу, будто всматриваясь в бледное лицо племянника, прислушиваясь к его ровному и скучному сердцебиению. Но его провокации не действовали на немого собеседника. — Ладно, — он выдохнул, словно принимая собственное поражение, — ты прав, об этом мечтал только я один. Зато теперь у меня появились единомышленники. Правда, не все ими стали по доброй воле. Ну как тут не прибегнуть к насилию, чтобы добиться своего. Не так ли? Но ему так и не отвечали. Взгляд зеленых глаз был все таким же пустым и обездвиженным. Не одна эмоция не пробивалась на каменном лице, поросшем легкой щетиной. Ах, если бы только Питер знал, как трудно притворяться камнем, когда все внутри просто взывает к тому, чтобы встать и надрать этому наглому засранцу задницу. Если бы он знал, как трудно было выслушивать из его уст, что любимый город превращается в ад на земле, и этому никак нельзя помешать. — Ой, да ладно тебе, Дерек, — Питер словно обращался к Господу Богу за помощью, насколько жалостливым был его голос, — может, ты уже заговоришь со мной? Я сюда хожу не один месяц, а ты все никак не придешь в себя. Но Дерек ему не отвечал. Как бы сильно он хотел ответить, как бы сильно он хотел, чтобы его жилистые крупные руки кольцом сжались вокруг горла Питера до тех самых пор, пока эта мерзкая голова не отвалится и не укатиться прочь, куда-то под ноги. Но этого не случится, когда нет возможности даже подняться с этой проклятой коляски. А если сейчас он себя хоть как-то выдаст, хоть малейшим движением, хоть небольшой эмоцией на лице или изменениями в ровном ритме сердца, то Питер постарается очень сильно, чтобы его любимый племянник мог только дышать и гадить под себя по настоящему, без каких-либо притворств. Ведь желать смерти родственнику это грех, а Питер не любил грешить по отношению к родным. Все же, смерть Лоры, любимой племянницы, оставила отпечаток на душе Питера и в корень изменила его отношение к убийствам. Не мудрено, ведь именно он убил ее когда-то, чтобы стать альфой и отомстить за тот ужасный пожар… и мстит, по сей день… И когда Питер, в который раз, не дождался от Дерека никакой реакции, то был вынужден, опять же таки, устало выдохнуть, напуская на свое идеальное лицо мнимую тоску и скорбь, что так же мгновенно сменилась на привычную живость и самолюбование. — Ну да ладно, — он быстро отмахнулся от неприятного наваждения, — не буду приставать к тебе с расспросами, ты сегодня не настроен на длинные разговоры. Но если, вдруг, созреешь, то мой сюрприз придется тебе по душе… Улыбка Питера превратилась в навязчивое и устрашающее видение, которое невозможно будет стереть из памяти еще длительное время. Он вальяжно взмахнул рукой, указывая тем самым на закрытую дверь и произнес: — Заходи, мой нежный друг… И двери в тот же час открылись. Дерек мог бы обернуться, дабы узнать, чье же сердце, все это время, так беспокойно билось за пределами его палаты, но он не мог. Оставалось лишь спиной чувствовать те неприятные флюиды отстраненности и неприязни, что исходили от новоиспеченного гостя. — Не стесняйся, — Питер все так же великолепно улыбался, упиваясь своим мелодичным голосом, — подойди ближе, пускай мой любимый племянник оценит свою новую сиделку. Из-за спины Дерека послышались резкие, совсем не женские шаги, как и жесткое, сердитое дыхание, затем, возле койки, на которой, словно царь, восседал Питер Хейл, остановился молодой черноволосый паренек, с темно-каштановыми хмурыми глазами. — Ты же помнишь его, Дерек? — Питер демонстративно стряхнул ладонью несуществующие пылинки на рукаве пришедшего юноши, тем самым доказывая, что буквально все вокруг сейчас в его власти. — Тебя же не нужно знакомить со Скоттом. Не так ли? …глаза резко распахнулись, а легкие наполнились удушающим, сухим воздухом… Вокруг было практически темно, если не считать ночную лампу на прикроватной тумбочке и квадратную лампу на потолке. Именно за этот квадрат глаза Дерека и зацепились, словно за спасательный круг. Наконец, он осознал, что обстановка вокруг кардинально изменилась. Теперь он лежал на какой-то холодной и гладкой кровати, его грудь, живот и ноги были полностью обнажены. Грудная клетка вздымалась очень быстро, так же быстро, как и билось его напуганное сердце. Если бы Питер заметил подобную реакцию на страх… По обе стороны от кровати стояли длинные, пластиковые ширмы, а над головой, кроме квадратной лампы маячило что-то еще… чья-то тень… — О Боже, — послышался встревоженный женский голос. Дерек поспешил найти его источник и заметил возле себя стоящую девушку в белом, с белой маской на лице. Она держала в руках прозрачный, герметичный пакет. Это была медсестра с каким-то лекарством в руке. Она пыталась заменить пустой пакет на новый, вешая его на металлический штатив. Дерек понял это, хоть и не сразу, так как ему не раз приходилось просыпаться в больнице и выслушивать возмущенные оклики или же наполненные ужасом крики, когда выяснялось, что ранее сломанная нога, челюсть, рана на животе или, к примеру, ожог, бесследно исчезали за очень быстрый промежуток времени. Так, явно, было и сейчас. Вот только Хейл не помнил никакой причины, по которой мог бы попасть в больницу на этот раз. Хотя… причин у него было полно, просто он не мог назвать конкретной, в данный момент, так как боялся быть высмеянным по поводу неправильности ответа, в своих же глазах. — Доктор! — медсестра вновь подала голос, после минутного ступора, пока напугано пялилась на пациента. — Пациент проснулся! Она все еще стояла, как вкопанная в землю, прижав дрожащие руки к груди. Маска, что скрывала ее рот, резко вздымалась с каждым ее вздохом, а большие синие глаза блестели от ужаса и замешательства. — Доктор! — ее голос был громким и звонким, поэтому Дерек был вполне уверен, что ее уже точно услышал кто-нибудь в коридоре и сейчас сюда сбежится толпа зевак в белом, чтобы выяснить, что же случилось. Но никто не прибежал на помощь и девушка замешкалась. Она разрывалась между долгом остаться с пациентом и желанием убежать куда подальше, чтобы спрятаться в темном уголке и успокоиться. Прошло еще несколько секунд, и девушка сорвалась с места, как угорелая, по направлению к выходу, все еще невнятно крича: — Его ожоги… доктор! Они зажили! — Ожоги? — выкрикнул Дерек от удивления. Какие еще к черту ожоги? Какие такие ож… А затем осознание накрыло с головой. Вечер… праздник… семья в сборе… пожар…