Sleepwalking

Чернеющая смола заполняла все пространство, прямо в необъятности зрения и времени. Вокруг, повсюду был только мрак и пустота, заполненные эхом собственных мыслей. Он опять вернулся в этот пыточный гроб его беспомощности, ощущая, что ничего больше не существует вокруг, ничего вокруг больше нет, кроме тьмы, кроме его разума… кроме него самого. Конечно возникали мысли, что он сам является этой густеющей смолой, этой тьмой, этой пустотой. Так ж возникало ощущение, будто кокон его настолько широкий, настолько необъятный, что бесполезно было даже попытаться выбраться, найти выход, пробраться наружу. Он застрял… застрял навсегда… Изредка, когда гробовая тишина его тьмы с силой давила на уши, на сознание, на психику, когда ему казалось — еще немного и он откажется существовать, сдаст позиции, приходило странное осознание. Будто бы где-то, за черной преградой его тюрьмы, он слышит какие-то странные звуки. Эти самые звуки мало отделялись от его собственных, терзающих мыслей, иногда казалось — они смешались с его собственным бессмысленным внутренним голосом, но потом… Звуки за пределами его кокона начали приобретать четкие, пульсирующие очертания, как будто что-то пищало, издавало ритмичный цикл неприятных и непрерывных писков, как… сердце, как ритмичность собственного сердцебиения, если бы оно у него на самом деле существовало. Все остальное, до невозможности, бесконечное время он чувствовал только угнетающее одиночество, словно Робинзон на необитаемом острове, словно не родившийся человек, что так и остался ждать, в стороне, за невидимой завесой, своей очереди появления на свет. Ничего вокруг него больше не менялось, все вокруг было черным, тяжелым и вязким, словно заполняло его, просачивалось, проникало в его несуществующее тело. Эта стабильность угнетала, отнимала желания бороться до конца, сопротивляться и… успокаивала, обнадеживала, заставляла понять, что ничего больше не изменится… хуже уже, возможно, не будет… просто не будет… Но еще реже, сквозь дымку тьмы, как неожиданный гость, что не стучится в дверь, как-то, чего вовсе не ждут, на что больше не надеятся, к нему словно просачивалось что-то нереально новое, приятное, наполняющее разум возмущением и, в то же время, невообразимой радостью… Запахи, это были разные запахи. И они были разными: режущие, немного неприятные, но сносные, или же теплые, сочные и сладкие, словно… аромат цветов и фруктов. Вот только он знал — это илюзия, это сбой в его сознании, поломка в его несуществующему мозгу. Он в это верил, он на это надеялся, иначе бы ему пришлось вновь поверить в существование чего-то реального за пределами его непробиваемого кокона, иначе он бы вновь обрел веру в чудо, в спасение… в жизнь… Он не часто попадал в эту западню, он не все время пребывал в этой тьме. Но каждый раз, когда попадал, каждый раз, когда его всасывало в эту ловушку, он пропадал здесь так надолго, что забывал собственное имя, собственную жизнь, собственное предназначение. Здесь ты — ничто, здесь ты — никто. Здесь все одинаковы, все равны, все беззащитны и одиноки. Только изредка удается уловить чье-то присутствие там, далеко, за пределами личного Ада из мрака. Словно кто-то дышит тебе в лицо, но это настолько далеко от тебя, настолько неуловимо, что кажется, словно ты пытаешься рассмотреть и почувствовать что-то на расстоянии в сотни-тысячь миль. В такие моменты он уже не чувствовал себя одиноким, даже если знал — это уловка, это обман, это игры вечной темноты вокруг. И он смирился с этой тьмой, он уже не обращал внимания на посторонние звуки пищания, на странные запахи из вне. И вот опять, снова… совсем неожиданно… совсем неуловимо, несмело, легко… его кокона коснулась чья-то теплая, приятная, согревающая, дарящая надежду… рука…