Sleepwalking

Обычно его угнетала любая погода в Бейкон-Хиллс, ведь это болото совсем не похоже на Майами-бич, или Амстердам, или то же самое Рио. Но сегодня на улице было еще более гадко, чем обычно — лил проливной многочасовой дождь. Питер Хейл ненавидел дожди, ему всегда было больше по душе солнышко, или полная луна… Он, недовольно кривясь, выглядывал на фасад перед домом из окна второго этажа, слегка отодвигая пальцами занавеску. Его кислая физиономия могла бы отпугнуть даже самого стойкого в их семейке, но Талия давно мертва, как и, собственно говоря, его личные семейные ценности. В глазах Питера теперь всегда присутствовала холодная и самоуверенная заносчивость. Еще никто никогда не осуждал самолюбие. Ну, а если кто-то такой таки находился, то был давно уже мертв по вине тех самых нарциссов, которых так рьяно высмеивал… Они все пожалели о том, что когда-то высмеивали его, что покусились на его личное счастье, на его жизнь, на его честь. Они все пожалели о том, что посмели пойти против того, кого недооценили с самого начала. И где сейчас те, кто был на вершине пьедестала еще каких-то полгода назад? В какой грязной луже они валяются сейчас? Куда определила их судьба развратница? Питеру было плевать куда именно. Главное, теперь он восседает на вершине, теперь он смотрит высокомерным взглядом сверху вниз, теперь он решает судьбы всех остальных, как истинный король, как истинный Альфа, что держит в страхе всю свою паству. Именно этого он добивался, именно к этому стремился, именно этого хотел. Вот только внутри, глубоко внутри него, поселился маленький червь. Этот самый червь разносил по всему организму свой мерзкий яд, яд собственного одиночества и скуки. Больше никакого азарта, больше никакого запала не осталось, больше не было врагов, которых нужно убить, скосить и поработить. Все уже давно у его ног, никто больше не сопротивлялся, а это… — Это так разочаровывает… — нехотя сознался он, ощущая, как это самое разочарование заполняет его неглубокое дыхание. — Скучаешь? — тихо-тихо, словно шелест сухой листвы, послышался голос за спиной. — Выглядываешь его? — Кого? — длинная бровь Питера изогнулась в удивлении, его глаза нагло смеялись. — Своего любимого племянника? С чего бы это? Он прикован к какой-то мам таратайке, едва ли дышит. С чего это мне его выглядывать? — Я вижу, как тебе скучно. Эта скука так и тянется на все стороны в попытках поймать что-то интересное, или заразить остальных своей же хворью… — Я и правда так выгляжу? — недовольно нахмурился Питер, отпуская тонкую занавеску и отступая от окна. — Я думал, что от меня так и веет счастьем или удовлетворением чуть ли не на несколько верст. — Ты заблуждаешься, — тихо ответили ему с насмешкой в шелестящем голосе. — Я всегда во многом заблуждался, — недовольно фыркнул Питер, отмахиваясь рукой от ложных обвинений, — но в том, чего хочу, я всегда был честен со всеми, в первую очередь с собой. — Тебе решать, — ответ был тихим и практически лишенным каких-либо эмоций, как и всегда, ко всему прочему. Но именно это Питер и любил в нем. Не только смазливую внешность, не только большие глаза и припухлые губы, не только приятную хрипоту в голосе и пустоту в глазах, не только не по возрасту острый ум… Питер всегда был в восторге от того, насколько легко этому человеку удавалось обводить всех вокруг пальца одной лишь бровью. Стоило ему ею совсем легонько повести и все уже думают — он в ярости, он счастлив, или, может, удивлен…, но на деле, на самом деле этому человеку плевать абсолютно на все и на всех вокруг. Именно это и покоряло, это заставляло пресмыкаться у ног, ожидать чего-то нового, ждать холодных и расчетливых приказов. Только приказов не было, пока что… — За окном твоя любимая погодка разбушевалась, — Питер ненавязчиво ухмыльнулся, в попытках незаметно сменить тему разговора. Но его собеседник был умнее, он заметил тот блеск в глазах Хейла, заметил то самое желание, желание «вновь» подчиняться. Замеченное им не прошло стороной, не было забыто и отразилось луковой полуулыбкой, чего молодой человек совершенно не спешил скрывать. — Зато ты, заслышав слово «ливень», мысленно дерешься на стену, словно трусливая псина, что боится намочить свою шерсть. — Голос такой же тихий, как шелест листвы, как шипение змеи, такой же напряжённый, со скрытой и манящей хрипотой, что будоражит каждую клеточку тела слушающего: — Не нужно меня соблазнять сегодня. Я не в том настроении, чтобы тебя утешать, Питер. После сказанного, собеседник медленно поднялся с кровати и тихо, словно призрак или видение, выскользнул из комнаты. Питер еще долго пялился невидящим взглядом в след своему любимому и частому гостю, пока не понял, что не чувствует больше его надменно спокойного и ровного ритма сердца. И только тогда, после нескольких минут, его собственные плечи поникли, с голубых глаз ушла напускная надменность, а губы испустили никчёмный смешок. Чего он добивался, когда планировал эту долгую и мучительную месть? Чего он хотел, когда пришел на порог собственного сгоревшего дома, в ожидании нападения? Хотел ли он на самом деле смерти своему племяннику или своему бете? Трудно было сейчас ответить на этот вопрос, когда сомнения переполняли с невыносимой силой, тянули на свою сторону, на сторону сомневающихся, на сторону тех, кто жалеет о поступках. Но тогда Питер вряд ли о них жалел, почему должен жалеть сейчас? Пелена ярости спала с глаз? Может быть… Больше не было стимула жить дальше? Вполне возможно, хоть и не совсем… Желание вернуть семью в полном составе теперь стояло на первом плане и тоска по ним сжирала каждый чертов день? А вот это в точку… Где-то далеко внизу, на первом этаже его восстановленного особняка, возле тёплого камина восседал его страстный любовник, что на самом деле не знал значения слова «Любовь», но тем не менее был настолько страстным и ненасытным, настолько грубым и ласковым одновременно, что казалось, никакой влюбленный дурак не мог подобное кому-либо дать. И этот любовник имел много лиц, женских лиц, мужских лиц, что сменил за столетия собственного существования на этой земле. Он был настолько опытен, настолько искусен во всем, что умел. Питер о подобном мог только мечтать. Сейчас ему было трудно представить его каким-то другим, в каком-то другом обличии, с другим цветом глаз, с другими губами, с другой улыбкой. Сейчас он чувствовал, что это именно то, да, именно то, что ему нужно, никак иначе. И это единственное, что способно было его отвлечь от нагнетающей скуки, от ощущения одиночества, от представления того, как его родной племянник, парень, который был ему единственным товарищем в жизни, сейчас сидит прикован к инвалидной коляске, как и он сам когда-то… И разве подобное кому-то пожелаешь? Разве, пройдя через эти муки, возможно возжелать подобной участи своим врагам? Питер никогда не хотел, чтобы все случилось именно так, как случилось. Он не хотел, чтобы Дерек был погружен в немощность своего состояния целиком и подписью. Он хотел, чтобы Дерек был рядом, как член его семьи, как член его стаи. Но редко что-то получается так, как мы того хотим, вряд ли что-то выходит так, как мы представляем, как мы мечтаем и воссоздаем в своей голове, словно идеальную рождественскую открытку. — Да, — тихо прошептал он, будто надеялся, что его никто не услышит, — я скучаю по нему. Я жду, когда он придет и свергнет меня, как и должно было быть ранее… всегда… Иначе кому-то другому придётся свергнуть Питера Хейла, а он был уверен, что кто-то уже строит план мести, что кто-то уже ждет, рядом, за спиной, дабы всадить нож межу лопаток по самую рукоять. Осталось только ждать…

***

На этот раз уснуть не получалось целых три дня. Сон просто не приходил так, как это случалось обычно, неожиданно, резко, словно потеря сознания, словно неожиданная и резкая смерть. Дерек даже пытался закрывать глаза, ждать прихода желанного забвения, но у него так и не вышло. Он уже жаждал всем своим естеством вновь окунуться в тот чертов кошмар, где его белые кости лижет рыжее пламя, где языки огня просачиваются сквозь его живую плоть и жрут ее, поглощают, продвигаясь все выше и выше, к намеченной цели. Вот только эти сны больше к нему не приходили. И Дерек неожиданно осознал, что сильно по этому скучает, что невыносимо ждет того момента, когда сможет наконец ощутить твердую почву под своими устойчивыми ногами, когда сможет уверенно пройтись, когда сможет почувствовать хоть что-то, хотя бы боль… Но вместо этого он лишь чувствовал ломоту в шее от постоянного сидения в кресле, чувствовал, как отекают его руки, его мышцы, как накаляется от боли его грудная клетка каждый раз, когда он пытается сделать вдох поглубже, а аконит из пули в спине распространяется все глубже и острее, завлекая живую часть тела в адскую боль. В боль, которую можно лишь терпеть, которую не позволено выпускать наружу со стонами, или болезненным блеском во взгляде. Но Хейл хотел почувствовать эту боль всем своим телом, именно всем, а не только верхней его половиной. Таким беззащитным он еще никогда раньше не был, никогда таковым себя еще не чувствовал, а ведь приходилось убивать невинных людей, добрых людей… тех, кого он отчаянно любил. Пусть и однажды… Скотт МакКолл ушел несколько часов назад, но его трусливый запах все еще переполнял пространство комнаты, словно ядовитый газ, что заражал тем самым страхом, той самой отчаянностью. Дерек впервые, после долгого затишья, зарычал. Он впервые сжал свои рук в кулаки, впервые подался телом вперед, словно пытался, наконец, покончить с этим маскарадом и подняться на обе ноги. Вот только его попытка не увенчалась успехом. Нижние конечности до уровня чуть выше пояса словно погрузили в густой и тяжёлый цемент, который застыл камнем и тянул всем своим весом вниз, обратно в коляску. Он и раньше пытался, надеялся, что получится. Но сегодня отчаянья в его теле было еще больше, чем прежде, сегодня он готов был впервые за долгое время разрыдаться, ощущая себя беспомощным ничтожеством, что больше не способно ни на что, кроме жалкого существования. Но даже от жалких существ было больше толку, чем от него самого, даже жалкие существа могли на что-то сгодиться. На мгновение показалось, что правая нога дрогнула, словно мелкая-мелкая дрожь пробежалась по телу, но лишь на мгновение, так как затем все тело окунулась в адскую боль аконитового плена, серебряной пули, что с каждым разом продвигалась все глубже и глубже в позвоночник, медленно лишая своего узника сил и желания жить. Это был еще один день в списке побед Питера Хейла и поражения Дерека, это был еще один день в списке страданий, в списке мести, в черном списке Дерека Хейла. Но как только он встанет с этого чертового кресла, как только его ноги соскользнут с металлической подставки, он пройдётся по этому самому списку, он с удовольствием вычеркнет каждый пункт после того, как приведет его в действие. А сегодня ему нужно уснуть… сегодня он должен узнать, что происходит в его умирающем подсознании, что случилось там за время его отсутствия… кого он не успел встретить у себя дома…