Sleepwalking

Холл дома Айкена выглядел мрачным и пустынным, по всей видимости, в любое время суток, особенно вечером. Мраморная плитка под ногами была начищена и отмыта до блеска, когда Стайлз осмелился переступить порог лечебницы. И он старательно следил внимательным взглядом за каждым своим шагом, будто бы мог случайно поскользнуться и упасть. На самом деле ему просто было страшно смотреть по сторонам, не хотелось запоминать интерьер больницы, ее ровные углы и высокие стены, иначе возникало ужасающее ощущение, что это место засосет в свой омут куда более на дольше, чем на каких-нибудь пару дней. Но шея непроизвольно поворачивалась то вправо, то влево, чтобы Стайлз мог воочную убедиться в том, что сладко ему здесь далеко не будет. Вокруг было пусто. Первый этаж, что был рассчитан, по большей мере, для посетителей и оформляющихся пациентов, был пропитан какой-то нагнетающей тоской и отчаяньем, возможно из-за вездесущих бежевых тонов, что пропитывали буквально каждый уголок этого мрачного гнезда. Но хуже всего в этом доме пугало именно эхо. Даже звук его собственных мягких и неуверенных шагов был сравним с грохотом кувалды о тонкий мягкий платок. Это буквально ужасало Стайлза, он содрогался после каждого шага, иногда оборачиваясь в сторону отца, словно хотел ему сказать: «Ты слышишь? Ты это слышишь? Как они кричат…» Но отец явно не слышал. Да, шериф был встревожен, в глазах его читался страх и боль, но только от того, что ему приходилось доверить сына в руки чужих людей, оставить в чужом месте, да еще и в каком… в самом доме Эха. Но и странное поведения Стайлза не оставило отца в стороне, он заметил, как сын переменился с приходом в лечебницу. — Стайлз, — его голос должен успокаивать и предрасполагать, это отработанная годами привычка шерифа, — с тобой все в порядке? А сам Стайлз чувствовал, как его начинают переполнять сомнения, он чувствовал, что заблуждался в собственных решениях, что не успел просчитать все «за» и «против», когда приходил к странному выводу, приехать сюда. Он уже чувствовал, как на его языке формируется четкий и громкий ответ: «Нет, черт возьми, я не в порядке. Забери меня отсюда. Я просто хочу домой, я просто хочу, чтобы все было как прежде, чтобы все было, как прежде…» Но этот ответ принадлежал глупому, слабому мальчишке, который вряд ли когда-либо самостоятельно принимал какие-либо решения. А Стайлз уже далеко не чувствовал себя тем самым мальчишкой, каковым был раньше. Он уже не был прежним и эта боль от изменения в себе терзает его каждый день. — Пап, — голос Стайлза не дрогнул, когда оба остановились у рецепции, — мы с тобой уже все обсудили. Я не изменю своего решения. — Ты уверен? — отец не бросал последних попыток отговорить сына, глаза его так и лучились болью. — Может, все-таки вернемся домой. Я приставлю к тебе ребят из ночного патруля. Мы что-то придумаем. — Пап… — Стайлз посмотрел на шерифа долгим, красноречивым взглядом больших, карих глаз, что не могло не напомнить мужчине его собственную жену. Она так же смотрела на него, когда он впервые привел ее в больницу. От подобного воспоминания тело прошибло острой болью, а под кожей зашевелилось буквально все. — Хорошо, — шериф сдался, сын победил. Он посмотрел на чопорно одетую медсестру, что сидела на стуле за столом и что-то быстро печатала. — Нам назначено… …последние тридцать минут прошли как в тумане. Вот еще, казалось, каких-то несколько секунд назад Стайлз все еще был в прихожей, считал собственные шаги, а сейчас… сейчас он уже сидел в кабинете дежурного врача и пытался вслушиваться в их с отцом разговор. — Как я понимаю, ваш сын страдает лунатизмом, — на этот раз новый доктор был ему не знаком. На его длинном носу небрежно висели очки в прозрачной оправе, от чего его серые глаза казались слишком большими и наблюдательными. — Из любезно предоставленных нам записей из вашей школы, это началось совсем недавно. — Да, — кивнул шериф, инстинктивно шатнувшись в кресле, — и мой сын боится, что с ним может что-то… — он начал всматриваться в Стайлза с опаской, будто бы не знал, как помягче выразиться в подобном случае. Все трое, включая и самого Скотта договорились молчать. Джексон, под страхом смерти отказался говорить что-либо и кому-либо. Это до чертиков удивляло самого Стайлза, но обнадеживало Скотта. МакКолл был пока не готов к тому, что его лучшего, его единственного друга, практически его брата посадят за решетку из-за какого-то чертового мазохиста. — Я не хочу что-то с собой сделать, когда я такой, — закончил Стайлз, с ощущением пересыхания во рту и пульсирующей болью в голове, — или навредить окружающим. — А уже были какие-то странные события, связанные с вашими опасениями? Отец как-то странно взглянул на Стайлза, словно сам впервые слышал о подобном. Парню стало как-то не по себе, они ведь вместе со Скоттом договорились, что никто не узнает о тому случае, пока не выяснится, что же твориться со Стайлзом и что сидит в его мозгу. — Несколько раз я очутился в лесу посреди ночи и не помнил, как туда попал, — руки Стайлза задрожали и он переплел их пальцы между собой, дабы унять дрожь, только это плохо получалось, — и еще один раз я очутился на крыше собственного дома с осознанием того, что был готов спрыгнуть. Рот отца открылся от удивления, когда он услышал последнюю фразу, сказанную его собственным сыном. Стайлз понимал, что сейчас он начнет возмущаться, добиваться правды и объяснений, почему он ничего не знал об этом случае… Но Стайлз успел опередить его своим взглядом. Ноа замешкался и запнулся, когда на него посмотрели большущие глаза, наполненные страхом и сожалением, казалось, что он вот-вот застанет собственного сына за слезами. Но этого не случилось, Стайлз вновь сосредоточился на своих дрожащих пальцах. — Значит, — доктор почувствовал себя не в своей тарелке однозначно, но сумел вновь вклиниться в работу, явно это случалось с ним не впервые, — вы хотите, чтобы ваш сын на несколько дней задержался в нашей больнице, для недолгого наблюдения и проведения соответствующих анализов и процедур, чтобы выяснить причины его странного поведения? — Да, — печально выдохнул шериф, отвлекаясь от сына на слова доктора, — я хочу, чтобы он задержался здесь максимум на три дня, и не больше. Шериф все еще пытался отказываться верить в ту самую чертову закономерность. Он отказывал верить в то, что его семья обречена на постоянные мучения. Сначала родной отец поехал крышей, потому мерла любимая жена, а сейчас… его сын неумолимо сходит с ума, медленно погружается в состояние родной матери… — Что же, это ваше право, к тому же, здесь он точно будет в безопасности. — Пап, — Стайлз быстро глянул в сторону шерифа, дабы тот не забыл кое о чем напомнить. — Ах, да, — шериф Стилински быстро сообразил на ходу, когда врач поставил на стол небольшой пластиковый контейнер. — Провалы в памяти Стайлза происходят как раз во время сна, так что мы бы хотели, чтобы никаких снотворных или седативных препаратов он не принимал. Не стоит заставлять его спать. — Это ваше право, — кивнул доктор в согласии, незаметно всматриваясь в Стайлза, что смотрел на него странно сузив глаза, словно наблюдал, изучал, находил для себя что-то интересное, что сам доктор делал неоднократно, только со своими пациентами. — Ваш сын здесь, пока что, только как гость, на время, поэтому никаких насильственных действий против него не будет применено. Вы это хотели услышать, шериф Стилински? — Да, — чуть более спокойно заговорил Ноа, — именно это я и хотел услышать. — Тогда пусть ваш сын сдаст все свои вещи в эту ячейку, — доктор указал рукой на тот самый контейнер, что уже стоял на столе, — все колющие, режущие предметы, так же метал, мобильный телефон, часы. Так же пусть он оставит здесь, или отдаст вам свою обувь. Мы выдаем свою, без шнурков, чтобы не случилось никаких непредвиденных ситуаций. С каждым словом доктора глаз шерифа начинал дергаться все явнее и сильнее. А еще больше его бесило странное послушание Стайлза, который совершенно не сопротивлялся и спокойно выкладывал все из своего кармана, включая свой мобильный. — То есть, как и мобильный телефон? — голос шерифа притих и стал неприятно шелестящим. — Таковы наши правила, мистер Стилински. — Но уж нет, — с этим шериф не мог согласиться, как и со всем остальным, как и с идеей приехать сюда на ночь глядя и оставить собственного сына в этом чёртовом дурдоме, — мы уходим от сюда. Собирайся Стайлз. Прекрати разуваться. Но Стайлз даже и не думал останавливаться. Он аккуратно расшнуровал шнурки на своих кроссовках и начал так же аккуратно их снимать. И тогда нервы отца сдали окончательно и он отчаянно ухватился за руку сына, словно пытался встряхнуть его, привести в чувство и убежать с ним подальше из этого странного места. — Пап, — Стайлз не сопротивлялся, но и не помогал отцу в его стремлениях. Он казался каким-то вялым, а на лице его читалось что-то похоже на недовольство и попытку успокоить, — мы с тобой уже все обсудили. Здесь мне будет лучше, я смогу разобраться в себе. Меня проверят на всякие там отклонения и я вернусь домой. — Обещаешь? — сейчас отец казался таким уязвимым и нервным, словно маленький ребенок, а не слуга закона. — Обещаю, — тихо и умиротворенно протянул Стайлз, накрывая своей рукой дрожащую ладонь отца, что все еще держался за сына с последних сил. В глазах Стайлза читалось спокойствие и уверенность, а внутри горел Ад из отчаянья и страха, но этого не увидит никто. — Хорошо, — шериф немного успокоился, но его спокойствие сохранится не надолго, поэтому нужно было торопиться… …прощание было недолгим, но эмоциональным, правда этого не было заметно со стороны. Никто не заметил того, как дрожал отец, когда обнимал единственного сына, никто не заметил, как глубоко внутри, Стайлза терзали сомнения и страх, что могли вот-вот вырваться наружу, когда он отвечал на объятья отца, утыкаясь носом в его надежное плечо. Они прощались недолго. Ноа похлопывал сына по спине, тот смотрел на мир уязвимым взглядом из-за плеча отца, пока санитар не указал Стайлзу рукой в сторону коридора, что вел к лестнице на второй и третий этаж. — Через три дня я приеду в эту чертову богадельню и заберу тебя домой, — в голосе отца слышалось недовольство, злость и в то же время такое нужное утешение, или поддержка, разобрать было тяжело, но Стайлзу этого было достаточно, — я тебе обещаю. Парень лишь жеманно улыбнулся, почесывая зудящий от боли затылок, и неохотно последовал за санитаром, оставляя отца в полном одиночестве, наблюдать, как исчезает хрупкий силуэт его единственного сына в серых стенах дома Айкена… …только спокойствие… Нужно приструнить внутреннего плаксивого мальчишку, успокоиться и подчиниться временной ситуации. Стайлз чувствовал, как его тело пронимает мелкой дрожью каждый раз, как он делал шаг вперед, ступая на ступень за ступенью, вверх по лестнице. С этим «домом» явно что-то было не так, это чувствовалось буквально в повисшей тишине, в самом воздухе, но объяснить, что именно было не так настолько трудно, что запутаться в себе было намного проще, чем хоть в чем-то разобраться. Поэтому Стайлз только покорно шел следом за широкоплечим санитаром, внимательно следя за собственными шагами, словно боялся споткнуться, или его ноги могли бы вот-вот перестать слушаться и направиться в обратную сторону, вниз, где возможно все еще стоял отец, ожидая, когда же его сын передумает, оставит эту бредовую идею и вернется с ним обратно, домой. Но Стайлз боялся останавливаться еще больше, чем идти. Перед глазами все еще стояли те странные события кровавыми картинками: грязные руки и босые ступни, высота под ногами с крыши собственного дома, окровавленные руки, напуганный, раненный Джексон… Кто-то закричал. Этот крик был плохо разборчив, понятно было лишь то, что кричащий пытался что-то сказать, но из-за побочноно эффекта его трудно было расслышать. Этим чертовым побочным эффектом был шум… эхо… вездесущее эхо. Сначала этого словно не замечаешь, будто это шум на заднем плане подсознания, словно те самые голоса, которые периодически всплывают в голове, но так же неожиданно испаряются, не цепляясь за сознание, не меняя ход и течение основной мысли. Но затем… Затем это самое эхо, этот самый шум усиливается, становится навязчивой песенкой, словно нашептывания сотен разных голосов, словно тихая-тихая, но приставучая мелодия, что пытается сбить с пути, свести с сума, затянуть в свой омут. И вот, Стайлз был готов поклясться, что этот самый шепот, эти самые голоса теперь криком стояли в его голове, перекрикивали друг друга, несли какую-то невразумительную чушь, рыдали, молили о помощи, проклинали, или же угрожали. А он успел лишь подняться на второй этаж больницы, не больше. Но желание бежать прочь без оглядки теперь было настолько явным, настолько желанным, что парень уже даже замедлил свой шаг. Но до тех самых пор, пока вновь не услышал крик. Кричал тот же человек, с той же интонацией. Но теперь кричал только он, ни стены, ни окна, ни пациенты на нижних этажах. Кричал только он, где-то выше, над головой: — Когда дверь вовсе не дверь… От крика тело Стайлза остолбенело, как и тело санитара впереди. Неужели тот тоже не сразу смог понять, что кто-то кричит? Задумался о великом, чертов кретин? Или тоже был увлечен шумом в собственной голове? Странное предположение, но совершенно неуместное в тот момент, когда над головой нависла угроза… это чувствовалось. Стайлз резко посмотрел вверх, перегибаясь через перила лестницы. И его глаза медленно, с пристального прищура, расширились до крайней точки ужаса, что отображался в коричневой радужке. Какой-то парень, не совсем молодой, но и не старый, пытался перелезть через перила на третьем этаже. На его шее болталась какая-то крупная веревка… нет, это была простынь, ловко смотанная простынь, и она была привязана к его шее на прочный узел, тянулась куда-то вниз… к перилам. Эта чертова сымпровизированная веревка была привязана к чёртовым перилам. — О Боже, — тихо изрек Стайлз, прежде чем почувствовал острый взгляд лично на себе. Смотрел именно этот жуткий парень с петлей на шее. Затем, его взгляд сменился, словно этот тип нашел то, что так долго искал. Теперь в его стеклянных от слез и страданий глазах виднелось совсем не безумие, совсем не сумасшествие двигало его решениями в этот момент. В них было счастье, облегчение, словно он наконец сделал то, чего так долго хотел, но не мог раньше, будто ждал чего-то… или кого-то… — Когда дверь не дверь? — вновь крикнул он, уверенно смотря сверху вниз на ошарашенного Стайлза. Теперь этот сумасшедший уже стоял на перилах обеими прямыми ногами и готовился к вечному полету. Стайлз все еще пялился на него в недоумении, разинув в удивлении рот. Он не мог понять, к нему ли это обращаются, или просто очередной безумец решил толкнуть перед смертью пафосную речь. — Когда дверь не дверь? — настойчиво повторил тот самый безумец. Санитар резко сорвался с места и побежал вверх. — Когда дверь не дверь? — крик стал невыносимо громким, во взгляде суицидника виднелось острое ожидание, нетерпение, и смотрел он именно на Стайлза, ведь тот проверил, посмотрев вниз и никого там не обнаружив. Глаза Стилински на мгновение сузились, словно он думал, или решался, или не верил тому, что видел, а затем так же резко расширились, словно он понял только что очень важную вещь, осознал то, что изменит его жизнь и жизнь всех остальных. — Когда открыта! — в ответ крикнул он, становясь на носочки, будто так тот сумасшедший сможет получше его расслышать. — Вот и живи с этой мыслью, парень… живи… — ноги психа, словно по волшебству, словно с помощью невидимой силы, соскользнули вниз, как раз в тот момент, когда бегущий и запыхавшийся санитар практически ухватился за его белую рубашку. Стайлз испуганно моргнул, будто кто-то щелкнул перед его лицом пальцами. Но на самом деле на него летел человек с веревкой на шее, и когда эта веревка закончилась, когда длинна ее больше не позволяла умиротворенному парню лететь, послышался неприятный хруст, а тело под давлением собственного веса и под силой натяжения веревки, сначала, потянуло вверх, а затем безжизненно повисло на этой самой белой простыне. Стайлз вновь в недоумении хлопнул ресницами, тело его дрогнуло, когда в сантиметрах тридцати перед глазами блеснули чужие пятки. И его собственные ноги резко сорвались с места. Он бежал. Бежал с последних сил, раз за разом преодолевая ступеньку за ступенькой, иногда держась за перила, дабы не скатиться случайно вниз. И с каждым шагом, с каждой ступенькой все ближе и ближе казался ему выход из сложившейся с ним, в целом, ситуации, и все дальше при этом от него был собственный отец, Скотт. И вот он, запыхаясь после бега, уже помогал неуклюжему санитару поднять сумасшедшего наверх по белой простыне, что начала медленно раскручиваться когда тело вертелось по кругу, словно маятник. В голове отсутствовала любая мысль, а в сердце жила надежда, надежда на то, что этот придурок все еще жив. Но он не был жив. С такой травмой шеи не живут. Тот хруст, тот одинокий хруст, что громким эхом разнесся вдоль всей больницы, говорил лишь об одном — шея сломалась и далеко не в одном месте. И когда тот самый псих уже лежал на полу вестибюля третьего этажа, когда его бездыханное тело было на виду у всех присутствующих, включая и пациентов, Стайлз неожиданно понял, что это впервые он видит мёртвого человека. Он впервые видел, как этот человек умер, не считая родной матери. И это впервые он осознал, что совершенно ничего не чувствует по этому поводу, как и тогда, в тот самый день… Он совершенно ничего не почувствовал, глядя на широко выпученные стеклянные глаза, что налились кровью от давления на шею. Он совершенно ничего не чувствовал, наблюдая за тем, как синеет напряженное лицо трупа, как багровеет след от простыни на его шее… Он совершенно ничего не чувствовал, как и в день смерти матери… …двери, с небольшим окошечком в виде решетки, резко перед ним закрылись, а затем Стайлз услышал негромкий голос санитара: — Ты, типа это, не обращай внимания, — и в голосе его слышалась неловкость, явно было неудобно подобное повторять не больному пациенту, а обычному человеку. «Но ведь обычных людей не закрывают на железную дверь в подобных комнатах, в подобном месте…» — Глен не впервые подобное проворачивал, — санитар все не прекращал оправдываться, видимо его зацепил за живое пустой взгляд Стилински, — и никогда не доводил дело до конца… пока… — Пока что? — бровь Стайлза вопросительно вздернулась. — До тех пор, пока ему не ответили… — после сказанного, санитар защелкнул дверь на замок и поспешил быстро удалиться, оставляя парня на едине с собой. Но искренне удивление и шок в глазах Стайлза он таки успел заметить. Та ситуация на лестнице казалась до абсурда логической. Парень задал ему вопрос и Стайлз ответил. Все… никаких заморочек. Но тогда почему у него возникло странное ощущение, что этим самым ответом он прироговорил несчастного к смерти?.. Стайлз еще долго глупо пялился на закрытую дверь, пока не повернулся к ней спиной, дабы разглядеть интерьер новой «собственной» комнаты. Окно в решетке, под ним тумбочка с неприятным запахом медикаментов, койка у стенки и стул… — Какой милый и незамысловатый минимализм… — тихо выдохнул и неуклюже присел на кровать. Но это едва ли беспокоило его в данный момент. Даже смерть того несчастного понемногу оступала на второй план… Тогда, в холле, когда они с санитаром тащили труп поближе к середине, чтобы зеваки не собирались больше на лестнице, Стайлз заметил что-то странное… в собравшихся… в некоторых из них… В другом конце коридора, который завершала невзрачная белая дверь, из одной из открытых палат кто-то выглянул. Стайлз мог бы этого не заметить, он мог бы не обратить на нее внимания, но не смог. Это была девушка, он едва ли смог это понять. У нее были длинные светлые волосы, немного смуглая кожа, большие глаза. Все. Большего он не смог рассмотреть, и не потому что жаловался на плохое зрение, скорей наоборот, он, с недавних пор, жаловался на слишком отличное видинье. Да только это самое видинье не помогло рассмотреть получше, а все потому что девушка мерцала. Да она светилась, как новогодняя елка, как одна из тех звезд, что удавалось заметить на небе в те самые редкие дни, когда небо не было затянуто тучами. И он жмурился, замирая на месте с открытым ртом, он приглядывался к ней получше, отмечая про себя, что это наверняка так свет ламп падал в том углу коридора. Но, в знак отрицания, с соседней комнаты повалил народ, тоже девушки, и они вовсе не мерцали… — Что за… — он даже договорить не успел, когда его легонько пихнули в плечо, указывая на то, что пора идти. Стайлз все еще пялился на нее, пока не завернул за угол в еще одно крыло, что отделялось от общего коридора центральной веткой. Он шел послушно, чувствуя, как в груди его глухо барабанит сердце. Перед взором предвстал небольшой, еще один, вестибюль, со стульями, столами, вдоль которого тянулось несколько широких окон, за которыми виднелись толстые прутья решетки. «Точно тюрьма…» — легонько аукнулось в голове, прежде чем он вновь не замер на месте. Теперь глаза с вызовом зажмурились, готовясь к тому, чтобы скептически оценить увиденное. Это была тучная, нет, широкоплечая фигура, что сидела именно у одного из тех самых окон. Видимо, этот кто-то, а это точно был мужчина, учитывая его темные короткие волосы, широкую ровную спину и выпирающие мышцы на руках и плечах, что даже серая футболка скрыть не могла, совершенно не заметил происходящего у лестницы… Или просто привык… И ладно, какой-то мужик сидит себе на полу, в позе лотоса и пялится в окно…, но это был не обычный мужик. Не то чтобы, при обычной встрече, Стайлз так не подумал, но черт возьми, сейчас необычность того чудака высказывалась в его чертовом мерцании. Этот тип мерцал так же ярко, словно переливающийся на солнце ручей, даже если за окном глухая ночь. Он светится так же, как и та девушка из женского корпуса этого этажа. Первый раз можно считать совпадением, как неправильно надломившийся свет дневной лампы, или еще что-то. А вот второй раз… Это уже, либо, намек на что-то, либо заключение того, что Стайлз Стилински окончательно поехал мозгами, а его предварительный диагноз, поставленный Мелиссой МакКолл, вовсе не шуточно правдивый. Но если это намек на что-то… если это произошло самом деле и совершенно ему не показалось, то… — Я обязательно вас найду… «Разумеется, найдешь…»