Sleepwalking

Секунда сменялась минутой, за каждым новым часом следовал еще один, а Стайлз даже не почувствовал, что вокруг него что-то вообще менялось. Он все так же сидел на своей койке и невзрачно всматривался в пейзаж за невысоко посаженным окошком. Видно было только чернила ночной глади, даже звезды не блестели, словно умирающие лампочки… их вообще не было. Дождь закончился несколько часов назад, или минут… было трудно разобрать. Оказывается, когда долго на что-то смотришь, не отводя глаз, то совершенно не успеваешь заметить каких-либо изменений. И Стайлз правда не замечал никаких перемен за тонким стеклом. Для него небо было все таким же черным, все таким же алым, все таким же светло-серым, все таким же голубым, со все тем же ярким солнцем. — Нет, это уже перебор… На этот раз Стилински даже не дрогнул, услышав посторонний голос за дверью его личной палаты. Он лишь медленно повернул голову в сторону услышанного им звука, его покрасневшие по вине бессонницы глаза уставились на лицо санитара, что заглядывал в дверное окошко. Лицо Стайлза совершенно ничего не выражало, словно отсутствие сна сломало этого человека, превращая в безмолвную куклу. — Ты пытаешься меня напугать? — не унимался санитар. — Я всю ночь за тобой наблюдал во время обхода. Ты так и сидел, словно привинченный гвоздями, даже не пошевелился. Это какой-то розыгрыш? Стайлз лишь слегка выказал своеобразное удивление, сдвинув свою густую бровь вверх. Немного тормозящий с утра рассудок пытался уловить сказанное работником психушки, тем самым парнем, который еще вчера помогал вытаскивать мертвого парня из петли, но Стилински все еще не мог понять, чего от него на самом деле хотят. — Ты совсем не спал, что ли? — Оу, — теперь Стайлз оживился, наивно улыбаясь, и неловко шатнулся на кровати, — ты об этом? Да, наверное. Просто уснуть не мог без своей любимой… подушки… — Очень смешно, — санитар недовольно фыркнул и иронично качнул головой, прежде чем открыть скрипучую дверь. Он так и стоял у входа, словно чего-то ожидал. Прошло чуть больше минуты: Стайлз все еще сидел на краю нетронутой постели, сложив руки ладонями между коленок, смотрел на санитара странно наивным взглядом, пока тот, нетерпеливо потопывал на месте и посматривал на наручные часы. — Понятно, — наконец, недовольно буркнул санитар, осознав, что прогресс наступит не скоро, и решительно зашагал прочь, оставляя дверь открытой. Наверняка этот тормоз так и будет сидеть в комнате, пока кто-то не позовет его завтракать или не принесёт таблетки. Явно этот паренек все еще пытался отойти от вчерашнего происшествия… Разумеется, не каждый нормальный человек так же нормально воспримет сложившуюся тогда ситуацию, когда чьи-то пятки сверкают перед самыми глазами, в прямом смысле этого слова. А тут и подавно не стояло ожидать другой реакции, даже странно как-то, что новичок не буйствовал, не выдавал слез и истерик, не выглядел истерзанным, наоборот, он был измотан, выглядел вялым, только не под давлением терзаний собственной души, а под давлением той же усталости. Стайлз медленно, слишком медленно провел удаляющегося санитара взглядом. Затем его голова вернулась в изначальное положение — повернувшись в сторону окна. Он пытался вернуться к изначальным мыслям, он пытался вернуть тот самый настрой, который обладал им целую ночь, но сейчас осознал, что ему даже трудно голову повернуть нормально, руку поднять без усилий, или даже встать с кровати, не то что вернуть себе здравомыслие. Ка не прискорбно это осознавать, но тот чертов суицидник таки оставил свой отпечаток на неустойчивой и без того психике, пусть Стайлз отказывался в это верить. Конечно, он запросто мог бы вырубился без задних ног, вчера, на новом месте, и без своей чёртовой подушки, но чувство того, что, закрыв глаза, он обречён видеть только лицо покойного, только его острый прожигающий взгляд, и слышать в голове звук чертового шейного хруста… черт, такое вряд ли просто так выветрится из головы. Если бы он мог, то вздрогнул бы сейчас всем телом от накатывающего ощущения паники, немого и не высказанного ужаса, что расползался по костям, словно жидкий яд, словно змея. Но сил на подобное катастрофически не хватало, поэтому было так чертовски плевать. Это состояние называлось моральным и физическим истощением, но вряд ли оно приходит за один день, в такую грозовую тучу не ввергнешь себя за ночь, подобному явлению должна предшествовать долгая подготовка, дни, недели, месяцы… Стайлз неуверенно повернулся в сторону двери. «Когда дверь не дверь?» — Когда открыта… — тихо прошептал он собственному голосу в голове, что словно немой собеседник, каким-то чудным образом, без слов, умудрялся с ним общаться. Ноги неуверенно разогнулись, поднимая тяжелое тело с кровати, а затем медленно, неустойчиво зашагали в сторону той самой «открытой» двери. «Вот теперь и живи с этим, парень…» — Живи… С коридора, сразу же, в нос ударил неприятный запах медикаментов. Нет, завтраком здесь и подавно пахнуть не должно, никто не должен себя чувствовать, как дома, никто не должен любить это место, никто не должен ощущать здесь домашний уют. Дом Айкена — не место для отдыха, не место для расслабления, это место для пыток, место страданий и отчаянных попыток жить, цепляться за реальность. Стайлз понимал, что это Адище отлично ему подходит. Он осознавал, что несколько дней в этом дурдоме поставят его на ноги, словно никаких странностей в жизни не было, словно никаких «провалов» не случалось, словно никакой… болезни не было… Но она была, а если верить проведенному обследованию, то она еще и неизлечима. А значит здесь ему вряд ли помогут излечиться, его вряд ли спасут. Зато он сможет отоспаться, а если и очнется без памяти, то вряд ли где-то за пределами этого дурдома. Коридор был не слишком узкий, но и не настолько широкий, чтобы Стайлз не смог коснуться обоих стенок кончиками своих пальцев. Поверхность их была шершавой, окрашенной в скользкую краску. Каждый раз, когда подушечка пальца касалась этой шероховатой неровности чуть дольше положенного, через кожу, к мышцам, к костям по всему телу просачивалась странная вибрация… вибрация чертового эха… эха этого дома. Стайлз невольно закрывал глаза каждый раз, когда чувствовал эту чертову вибрацию. Ресницы его предательски дрожали из-за магнетического страха по поводу ощущения возможной… постоянной темноты, из-за страха, что в этой темноте, темноте его собственного разума, собственной души, он вновь забудет свое имя, забудет кто он и зачем… Но парень не торопился сдаваться, он не торопился открывать глаза, словно тренировал себя, словно испытывал пределы своей устойчивости, пределы своей силы. Когда пальцы потеряли ориентир в виде стен, когда он больше не чувствовал прижимающей со всех сторон вибрации, глаза его неохотно открылись и он осознал, что стоит посреди вестибюля. Помещение понемногу заполнялось больным на голову народом. Сразу же бросилось в глаза то, что они, словно заключенные в тюрьме, делили себя на отдельные группы, сортировали свои симптомы, возможности, тянулись к таким же чокнутым, к подобным себе. И поближе к женскому корпусу находились девушки, но не простые девушки — барышни, которые боялись не только чужих прикосновений, но и взглядов. Но Стайлз-то понимал, что в подобном случае, в тихом омуте точно черти водятся. Заняв первые столы с краю, сидели барыни посмелее, их выдавали раскрепощённые позы: они расположились на стульях и лавочках, сидя на корточках, или же и в позе наездницы, или вообще лежали чуть ли не на самих столах. Их внешний вид выдавал нужную общественности агрессивность — взъерошенные волосы, сумасшествие в глазах, вызов, что читался на их лицах. Ближе к середине вестибюля сидели, как понял сам Стайлз, «старички», то есть опытные ребята, которые прошли уже и Рим… и медные трубы. Учитывая то, что третий этаж был отдан именно под молодое поколение, эти самые старички не всегда выглядели старше самого Стилински, а по их совещанию, по тому, как на них смотрели остальные, было понятно, они были здесь, своего рода, как авторитеты. — Точно — тюряга, — кривовато ухмыльнулся Стилински, пока ноги не совсем уверенно ступали вперед, по направлению к тому краю, что был ближе всего, к месту для новичков и зашуганных. Стайлз, конечно, не ощущал себя зашуганным, по крайней мере настолько, чтобы дрожать от каждого шороха и голоса, но он и не чувствовал себя новичком… уже не чувствовал. Наоборот, теперь ему казалось, что это место вполне бы могло стать для него неплохим домом, тихой гаванью, где не нужно притворяться, что все в порядке, где не нужно лгать самому себе, что все пройдет само собой. Здесь его даже не осудят, наоборот, высмеют, если окажешься реально нормальным. Подобное предположение показалось парню забавным, что ненадолго отразилось на его лице улыбчивой самоиронией, когда он садился за стол. Он пододвинулся на стуле поближе, дабы быть в состоянии лечь на его поверхность и немного забыться, совсем на чуть-чуть. Ужасно хотелось спать, даже если и нельзя, даже если это опасно. Но ведь в такой компаше вряд ли уснешь, так… задремлешь ненадолго и все. Усаживаясь поудобней, устраиваясь, так сказать, на своем новом постоянном месте обитания, Стайлз мельком оценил обстановку, что творилась ближе к стенам вестибюля, у самых окон. Вчера он заметил там странное ведение, которое до сих пор не выходило из головы. Сегодня на том месте тоже стоял кто-то с широкими плечами, задумчиво пялясь в окно, как и вчера, только рядом с ним теперь стоял еще какой-то тип и активно распинался перед ним в словах. Того, чего хотел Стайлз так и не смог заметить. Вчерашнее виденье пропало так же быстро как и возникло. Наверняка это все глюки, заморочки уставшего разума. И он уже практически закрыл большие глаза, под которыми темной тенью залегли синяки, пока его голова миро покоилась на столе под мягкой подушкой из рук, как вдруг: — А в близи ты не такой уж и странный… — чьи-то пальцы неприятно забарабанили по поверхности стола, заставляя Стайлза недовольно наморщиться. Какого черта? Когда он отказывался спать, когда запрещал себе даже думать про сон, каждый словно специально пытался его уложить. А теперь, когда он и сам не прочь прилечь, когда уже не видит столь губительного влияния ото сна, или попросту было плевать, его нагло отвлекают, нарушают его желанное забвение. «Да вы просто издеваетесь надо мной…» — Прошу прощения? — бровь Стайлз удивленно вздернулась, но он не был удивлен, ему было просто плеать, хотелось поскорей закончить этот глупый разговор, и он был намерен сделать это именно сейчас. Голова резко оторвалась от стола, глаза устремились куда-то перед собой, губы разомкнулись в немом возмущении и… и он резко сдулся… Перед ним, перед самым его лицом, была девушка. Это было то самое странное видение… та, что так странно мерцала вчера ночью в коридоре. Сейчас она уже не светилась, сейчас она казалась вполне себе реальной, обычной и если бы не вчерашним сбои в освещении помещения, если бы он не обратил на это так остро своего внимания, то вряд ли бы узнал эту незнакомку сейчас. Ее большие ореховые глаза смотрели на него так сосредоточено, прожигали в голове дырку, даже брови ее нахмурились, словно она пыталась что-то понять, глядя на него, или реально надеялась прожечь в черепушке Стайлза дыру. — Чем могу помочь? — Стайлз недоверчиво сузил свои глаза, всем своим видом выказывая неприязнь, но незнакомка, казалось, даже не заметила его странного настроя. — Ты сверкаешь, — быстро протараторила она, довольно улыбаясь, словно девочка, что дала правильный ответ на детскую загадку, в надежде получить за это конфетку. — Так же как и я. Я видела это вчера ночью… и Глен тоже видел.