Sleepwalking

— Дерек? В его комнату нагло ворвались. Ворвались в его убивающее волю логово… нарушили извечный мирный покой, что окутывал его вместе с приторным запахом медикаментов, сумасшествия и одиночества. Он сидел посреди комнаты, как всегда, впрочем, и смотрел куда-то вперед. Наверное, это было окно, внимание было больше сосредоточено на внутренний покой, который так невоспитанно нарушило чужое присутствие, чем на вид за стеклами. — Дерек? — светловолосая девушка сверкнула своими ореховыми глазами, стремительно пересекая пространство комнаты, дабы ухватиться за плечо, уже понемногу набирающего децибелы раздражения, Дерека. — Опять расселся здесь, словно статуя, может хватит уже? Густые темные брови сошлись грозовой тучей в области переносицы, нависли черной тенью над зелеными глазами, когда Хейл обратил свой взор в сторону вошедшей Малии. — Что ты смотришь на меня, словно натравленная на хорька псина? — Малия покрепче сжала его плечо, будто бы пыталась сдвинуть того с места собственного обитания, но Дерек даже не пошевелился, он красноречиво посылал ее к чертям своим угрожающим выражением лица, которое, возможно многих приводило в ужас, но не эту настырную особу. — Вставай, говорю тебе, у меня важная новость… или… как там говорят? Сюрприз… — Я похож на того, кто приходит в восторг от розовых бантиков и подарочных упаковок? — нижняя челюсть Дерека сжалась, зубы его злобно заскрипели. Но Малия даже не дрогнула, когда он грозно бросил взгляд в сторону ее руки, что все еще нагло сжимала крепкие мышцы его плеча. Ну не любит он чужих прикосновений, да и плевать. — Проваливай, я не в настроении. — Да брось, — фыркнула она, но руку убрала, почувствовала угрозу, — я такого еще не видела, ты тоже будешь в шоке, уверяю. «Уж не уверен, что что-то в этой жизни способно меня удивить, тупая ты курица…» — гаркнул внутренний голос изголодавшего по охоте волка. И он хотел было сказать что-то из рода — по мне заметно, что меня легко удивить… Но подобные слова были уже бесполезны, когда этим приёмом пользуешься каждый раз, чтобы кого-то отпугнуть, а в последнее время отпугивать приходится именно эту странную, чокнутую, лишенную любого инстинкта самосохранения, дуру. Но Дерек лишь демонстративно отвел в сторону свой взгляд. Он не желал сейчас говорить. В голове до сих пор стоял белый шум, состоящий из чужого голоса, что отдает обманчиво заманчивой хрипотой. «Шесть лет… шесть лет… шесть лет…» Все тело содрогнулось от неприятного ощущения дрожи и Дерек устало вздохнул, настраивая себя на душевное равновесие. «Альфа… бета… омега…» Перед лицом что-то щелкнуло, наверное, пальцы, когда он практически погрузился в забвение, в спасительную темноту. Глаза медленно открылись и наткнулись на озадаченное лицо Малии Тейт. Эта девица была здесь задолго до того, как Дерек впервые сюда попал. Она все время держалась особняком, обычно сидела одна за столом и долбила что-то на деревянной поверхности своими острыми, как бритвы когтями. Ее длинные светлые волосы свисали объемным каскадом над ее сосредоточенным и слишком серьёзным лицом. Малия уж больно сильно напоминала маленького ребенка, что со всех сил пытается казаться взрослым. И ничего особенного в ней не было, ничего бы в ней не смогло привлечь его внимания, если бы только Дерек не заметил одну особенность, что отличала эту девушку от всех остальных психов в этой дыре… Она сияла. В буквальном смысле она просто сверкала, словно яркий бриллиант на ослепительном летнем солнце, переливалась всеми оттенками радуги. Это обескураживало, заставляло сомневаться в собственной вменяемости, подвергало сомнениям то, что Дерек и вовсе нормальный, не псих, не душевно больной, не чекнутый. Но так ли на самом деле? Не сошел ли он окончательно с ума, просидев в инвалидной коляске несколько месяцев. Пока Дерек занимался самобичеванием, отталкивая всех кого только мог, он заметил, что некоторые, так же как и Малия, тоже сверкали. Не так сильно, не так ярко, и не при свете дня, а непосредственно ночью, словно лампочки дневного света, что загорались с заходом солнца, как живые обереги, охраняющие себя же от нечистой силы, что пряталась в кромешной тьме. Но Малия сверкала ярче многих, по крайней мере, так казалось самому Дереку. Может, потому он и подошёл к ней первый. Их взгляды пересеклись: ее чрезмерно серьёзный, но наполненный детской непосредственностью и его грозный, лешенный каких-либо положительных эмоций, наполненный только признанием к этому миру, недоверием и болью. — Ты сверкаешь… — тихо проронила она тогда и вновь принялась за дело — натачивать ногти об когда-то глаткую поверхность стола. А «рисовала» она, как это не странно… луну? Ее слова показались Хейлу полной ерундой, непонятной чушью, которую твердят только сумасшедшие, либо же психологи-неудачники, дабы воодушевить своих пациентов, чтобы те чувствовали себя особенными, необыкновенными. Но что-то в лёгкости сказанного ею заставило его засомневаться. В чем? Кто его знает. Но Дерек засомневался. Возникло непреодолимое желание проверить правоту ее слов. Но как? Он тогда много врени потратил на то, чтобы найти хоть какое-то зеркало в этой чёртовой богадельне, хоть самое маленькое, но спуститься на нижние этажи ему не позволили мужики в белом, аккуратно зачесанные и выбриты, словно солдаты. Тогда-то и возникло странное ощущение, что зеркала тут отсутсвуют нарочно, дабы никто не смог увидеть, как… Сверкает… Единственное, что помогло Дереку Хейлу убедиться в правоте полоумной девчонки, так это собственное отражение в окнах дома Айкена, что предрасполагали к себе даже, когда были исполосаны жалким подобием решеток. Он смотрел в стекло, всматривался в темноту за окном, но видел только сверкающего, словно лампочка, мужчину с черными, засасывающими дырами вместо глаз. После обнаруженного он надолго залип возле окон, сидел перед ними каждый день и ночь, до тех пор пока санитары не начинали разгонять всех по комнатам. Перед лицом вновь послышался щелчок, щелчок тонких женских пальцев и Дерек опять открыл свои глаза. На этот раз Малия была не такой уж безнадежно потерянной, в глазах ее сверкали бесята, а на губах играла озорная улыка. — Я нашла его, — тихо прошептала она в лицо мужчины. Дерек лишь пару раз моргнул, ощущая чужое дыхание своими густыми ресницами: — Что ты мелешь? — Я еще не видела, чтобы кто-то настолько сильно сверкал! — она была наполнена дестким восторгом, но пыталась подавить в себе эту эмоцию, что пробивалась наружу через широкую улыбку. — Он даже ярче Глена… — Что ты несешь? — теперь Дерек нахмурился еще сильнее, но не от злости, а от полного непонимания. — Это не возможно, ты же знаешь, такие быстро перегорают… — Да-да, знаю я, знаю, — Малия машинально отмахивалась руками, плюхнувшись на нетронутую хозяином койку. — Но если верить ему, то он здесь очень, очень долго… — Сколько? — бровь Хейла призывающе вздернулась, губы сжались, скулы заплясали под кожей, словно змейки, словно неугомонные внутренние демоны. Малия сосредоточенно посмотрела мужчине прямо в глаза, указывая этим действием, что говорит совершенно серьёзно, что ее слова абсолютно правдивы, что она сама верит этому: — Шесть лет. Теперь брови Хейла взмылись вверх над глазами, словно чёртово воронье, что в удивлении напуганно сорвались с места. В глазах, в зеленых, словно бушующее море, глазах сверкнул проблеск надежды и недоверия одновременно. — Врешь, — тихо проронил он, но подлокотники кресла под его ладонями предательски заскрипели, поддавшись натиску пальцев. — Зачем мне это? — Малия немного нахмурилась, плечи ее напряглись, она приняла позу обиженной шавки, что готова в любой момент сорваться с места, дабы доказать свою правоту. — Ты же знаешь, я больше всех остальных хочу выбраться от сюда, на волю, на свободу… домой… — Где он? — Хейл уверенно прервал ее, дабы девушка не погружалась в угнетающую реальность, что надолго превращала ее в напуганного и бесполезного ребенка. — В игровой, там, где обычно сидят старики, — Малия быстро сорвалась с места, ожидая от Хейла того же, но тот не спешил. И тогда она демонстративно фыркнула в признании, дабы показать всем своим видом, что призирает, ненавиит мужскую слабость или обычною неопределенность. И в эту секунду, висящую невыносимую секунду, Дерек вдруг осознал, что, возможно, он и не хочет от сюда уходить. Здесь он, как не странно, впервые почувствовал себя свободным, живым, в безопасности. И секунды хватило, чтобы Малия почуяла эту неуверенность и сорвалась с места, направляюсь прочь, далеко за пределы его личной камеры. Дерек сидел в кресле еще несколько мгновений, несколько долгих или коротких, было трудно разобрать, сердце грохотало настолько быстро и одновременно едва ли билось в груди. И только потом его тело сорвалось с места, его ноги опустились на пол, а затем и вовсе зашагали в след за Малией. И эта чертова вертихвостка услышала, поняла, что он идет следом, потому и обернулась в след себе, дабы встретить Хейла улыбкой ребенка-победителя. Вся ее внутренняя аура так и кричала: «О да, моя взяла, сейчас ты сам все увидишь…» — Он, как маленький паршивенький птенчик, иногда слишком пуглив, иногда слишком заторможен, — быстро затараторила Малия, когда Дерек поровнялся с ней в шаге, — такой милый и уязвимый, а глазища… словно горячий шоколад… — и в знак подтверждения слов, в животе ее заурчало. Но шаг Дерека сегка замедлися. Он ненавидит шоколад. Он ненавидит любые асоциации с шоколадом, все, что имело этот же чертов цвет или вкус. Этот дьявольский оттенок — самое ненавистное, что когда-либо встречалось Дереку Хейлу. И не безосновательно, ведь приходилось видеть это чёртово видение каждый день… в своих самых жутких кошмарах. — Знаешь, как этот чертов… — Малия запнулась, пытаясь вспомнить что-то, глаза ее сощурись, когда оба продвигались по узкому коридору, — кексик, усеянный изюминками, столько родинок на его лице, шее, руках… Коридор закончился. В поле зрения появились первые столы, за которыми сидели реальные и нереальные старики, пустышки, играющие в шашки, шахматы и карты. Все это помещение было территорией покоя, территорией самобичевания и размышлений, именно потому все выглядело так приземленно и скучно, именно потому здесь были старики… Но среди них выделялся некто совершенно несуразный, тот, кто уж точно мог выделиться на фоне дряхлых шкурок отжилого поколения, сочный. Налитый юношеской жизнью, широкоплечий, худощавый брюнет, что таращился на вид за помутневшим окном. Хейлу даже не нужно было указывать рукой, куда смотреть, он понял без слов, особенно, когда этот некто медленно, неуверенно и слегка неустойчиво обернулся назад. Шоколадные глаза… с черными крапинками перца в радужке, теплый, отстраненный блеск… Глаза Дерека Хейла налились кровью. Он мог бы узнать этого парня из тысячи подобных в толпе, он мог бы безошибочно узнать того, кто уничтожил его жизнь, кто разрушил его самого. И ноги уверенно понесли его вперед… …Стайлз уже второй день не спал. После того, как вчера его проволокли через весь зал, через весь этаж, на газах у напуганных психов, в свои личные покои и закрыли на три щелчка, он еще долго не мог отойти от накатившей волны панической атаки. Странно, но ничего из случившегося с ним, он практически не помнил, будто кто-то кувалдой огрел по голове и остался легкий осадок давящего на мозги рокота. Сегодня же его выпустили только ближе к обеду, да и то лишь после долгой возни нескольких людей за дверью его палаты, что обсуждали, стоит ли выпускать потенциального пациента в люди, до начала клинических обследований и бесед со специалистами. Стайлз, слушая их возню, еще никогда не ощущал себя таким опустошенным и униженным. Может он с детства и страдал синдромом дефицита внимания или гиперактивностью, может ему и было трудно адаптироваться ко внешнему миру, но чтобы, в итоге, так закончить свои дни, в психушке… это уж слишком. Он не переставал об этом думать даже когда попал в довольно-таки непринужденное общество стариков на втором этаже. Сюда проникнуть было по началу весьма затруднительно: возле центрального входа все время сидели медсестры, или прилизанные санитары в белом, что больше походили на вышибал возле второсортных кабаков. Как оказалось, место преступление, или, как выражались сами сотрудники психушки, среда, в которой возник несчастный случай, автоматически превращалась в изолированную от пациентов месность, дабы у тех, в свою очередь не возникали депрессивные мысли и побуждения. Смерть Глена оставила неизгладимое впечатление на многих пациентах. В первую ночь Стайлз слышал, как многие рыдали, особенно сильно доносились рыдания из дальнего женского корпуса. Поэтому пришлось спускаться в обход, а Стайлз не желал все время сидеть на одном месте, чувство подвоха и недоверия ко всему и вся брало над ним верх, всегда. Нужно было оценить обстановку, нужно было успокоить и максимально обезопасить себя от лишних ненужных мыслей, от паранойи или страха. Запасной выход, который находился дальше по коридору мужской половины корпуса, очень отличался от центрального. От перил и до перил каждого последующего этажа тянулась прочная сетка, отгораживающая всех на лестнице от желания, к примеру, спрыгнуть. Но это не придел. Каждый такой пролет еще и разделяется от предыдущего и последующего металлической решеткой, закрытой на замок. Такого рода предостережения были отнюдь не для того, чтобы пациенты сбежали с больницы, хотя это тоже служило эдакой причиной, но не главной. У этой больницы имелся и четвертый этаж. Никто из посторонних, гостей, даже не все пациенты об этом знали. А вот старик, поведавший Стайлзу подобную историю, знал… как и знал, что за прочной и толстой дверью того самого этажа находятся особо опасные «твари», так он их и называл. Еще он сказал, если опасность придет откуда не возьмись и эти самые «твари» выползут наружу, лучше держаться именно верхнего этажа, первой откроется дверь именно на второй этаж… Старикашка был вполне себе нормальным. Нет, он реально был самым нормальным даже среди нормальных людей, не то что среди психов. И ощущение, что Стайлз где-то видел этого противного ворчуна, не могло оставить его даже после того, как их недолгий разговор прервался. Он тогда как раз расхаживал между рядами столов, случайно пробравшись в зал для заседания дряхлых пожилых людей, что играли либо в карты, либо в шахматы, ну или на худой конец в шашки и нарды, когда заметил свободный столик за который решил присесть. Стайлз очень часто любил приходить в людные места, как это не странно на первый взгляд, и наблюдать за людьми, словно за экспонатами на выставках или в музеях. Никто не знал, но большинство странных привычек он черпанул от совсем не известных ему людей, которых встречал где угодно: на улице, в кафешках, в полицейском участке, по дороге домой. Большинство из них он редко использовал, а вот три основные нравились ему больше всего, потому и вьелись в тело и душу, словно собственные: засучивать рукава в самые неожиданные и динамичные моменты, зажмуривать глаза настолько сильно, что, иногда, было трудно что-либо разглядеть через завесу густых черных ресниц… и третья, наверняка, самая любимая стыренная привычка — немой шок с распахнутым ртом и быстро моргающими глазами. Помнится, эта самая привычка была задействована одной девушкой, после того, как он увидел ее весьма странную реакцию на предложение руки и сердца. Было мило. Пока он вспоминал о мелочах жизни, что проходили теперь мимо стороной, словно чужие, к нему кто-то подсел. — Не часто увидишь тут молодую кровь, — на Стайлза смотрел худой седовласый старикан с густой шевелюрой на голове, гладко выбритым лицом и толстыми белыми бровями, что нависли над тускнеющими голубыми глазами. «И мой отец будет таким?» — первая мысль, посетившая парня, когда он проследил за тем, как старик сложил свои тонкие руки на блестящей поверхности стола. — Не часто увидишь здесь совсем уж дряхлых стариков, которых все еще интересуют молодые мальчики, — Стайлз пытался язвить, как только мог, ощущая силу, исходящую от дедугана, силу, что точно давила на каждого из присутствующих, словно грубый необтесанный булыжник. — Через дорогу смерти сюда приперся? — старик медленно перевел взгляд за спину Стайлза, указывая на коридор, по которому он как раз и пришел. — Что? — но Стайлзу было трудно понять. — Советую тебе этой ночью быть закрытым на замок, в собственной палате, — старик свел на переносице свои белые брови, глаза его потемнели, он нервно лизнул уголок губ, как это часто делал… «Я…» …в трудных ситуациях, — сегодня они откроют двери на второй этаж. — Если бы я понимал, о чем вы толкуете, беседа получилась бы куда-более продуктивной, может, даже веселой. Но так как я не понимаю безумных, да еще и стариков, то вынужден попросить вас либо поточнее выражаться, либо уйти и не пугать меня, мистер. — А я вижу, ты слишком болтливый, да? — дедуган заметил, как Стайлз напрягся, как его тонкие пальцы крепко переплелись между собой, когда мальчишка так же сложил свои руки на столе. — Иногда, мой тебе совет, сначала слушай, а потом говори. — Так я слушаю, разве не заметно, — глаза Стайлза слегка сузились, в подозрении, как это часто бывает, когда нужно кому-то доказать свое превосходство, — но уши уже понемногу сворачиваются в трубочки, поэтому поторопитесь, пока не поздно. — Слушай, малец, я знаю, что тебе крупно повезло, — старик наклонился ближе, но выражение его лица осталось все таким же хмурым, — ты сверкаешь, как новогодняя гирлянда, даже при свете дня, и они не сразу сунутся в твою сторону. Но ты погаснешь так же быстро, как и все остальные. Поверь мне. Только теперь, пока дед увлеченно объяснял истину, попятную только ему самому, Стайлз неожиданно заметил, что брови его далеко не такие белые, как и волосы, да и глаза намного темнее, чем казалось раньше. Но что мешало понять это раньше? Странное мерцание света над головой? Солнечная погода за окном? Стайлз попытался отмахнуться, убрать рукой побочное действие, что возникло в его голове, но старик реально светился, совсем немного, едва ли ощутимо… — Вы сверкаете… — тихо высадил он, едва ли придя в себя от восхищения после увиденного. — Не так сильно, как ты, идиот, но если бы ты заметил это и раньше, разговор получился бы намного продуктивнее, — старик красиво съязвил, косясь взглядом куда-то в сторону, кто-то за ними наблюдал. — А теперь слушай… эта лестница, по которой ты пришел, она не простая. Днем она всегда открыта, вплодь до первого этажа, но не ниже. Ночью ее запирают на все замки, дабы никто не убежал, или еще что-то… Но в те самые ночи только она будет открыта, а это единственный выход из этой тюрьмы. — Что? — Стайлз становился каким-то не многословным в последнее время, что лично его очень удивляло, но обстоятельства вокруг играли не на его руку, приходилось часто удивляться. — Что вы несете? — Сегодня двери откроются, ночью, но только лестница, не выше второго этажа, чтобы к нам могли прийти те «твари», и если я выживу после этого, то расскажу почему. А ты не смей оставаться здесь после того, как санитары начнут перерасчет, иначе будешь закрыт с нами, а у нас камеры не закрываются вообще. Они любят веселиться… Стайлзу оставалось лишь сидеть с распахнутым в недоумении ртом и часто-часто хлопать ресницами, слушая невнятные речи старика. Но именно в этот момент он верил каждому его слову, вспоминая своего школьного психолога…, а она тоже предупреждала… — До встречи, парень, — старик быстро поднялся со стула, словно его тут и не было. Краем глаза Стайлз заметил, что за ними и правда наблюдали, но наблюдатели последовали именно за его новым знакомым, что грузной походкой сутулого солдата направился прочь вдоль тусклого коридора, едва-едва освещая собою проход. И тогда Стилински понял, ему тоже пора, пока никто не пришел и за ним. Только легкое чувство тревоги, по поводу этого подстарковатого перца, засело глубоко внутри и не хотело оставлять ни на секунду. «Хоть бы ничего с ним не случилось…» — тихо выдохнул он и повернулся в сторону своего намеченного маршрута отступления. У самого входа в игровую комнату стояла Малия и широко улыбалась. Стайлз сразу же ее узнал, трудно не узнать того, кто не выглядит, как старый кабачок, запечённый в микроволновке. И не улыбнуться ей в ответ было не возможно. Только вот улыбка тут же померкла на лице, когда Стайлз почувствовал густеющую и недобрую ауру за ее спиной. Возникло непреодолимое желание окликнуть ее, указать рукой на опасность, но было уже поздно, из тени мрачного и тесного коридора на свет выступила внушительная адская фигура с очень, ну прямо очень хмурым лицом. Стайлз на секунду напугано закрыл свои глаза, представив, как этот маньяк сейчас хватает Малию за шею своей ручищей и крепко сжимает, до хруста… «Хрустнули шейные позвонки от натиска белоснежной удавки, когда тело повисло вниз…» Но никакого крика, никакого хруста, никакого сумбура не было слышно, только неровное и сбитое дыхание самого Стайлза. Он с опаской приоткрыл один глаз и тут же в ужасе пошатнулся назад, руками ища опору, или что-то, что могло бы попасться в целях обороны. На него со стремительной скоростью, словно бульдозер, несся тот самый хмурый маньячина. Мгновение… Стайлз чувствует, как что-то запредельно теплое обвивает его шею, как ноги теряют твердую опору, а спина натыкается на острый угол каменной колоны посреди игровой комнаты. Но все это меркнет, когда на него в упор посмотрели зеленые, наполненные острым желанием убить, глаза. Стайлз чувствует, как задыхается, чувствует, как ненависть этого мужчины проникает в него самого, душит его, перекрывает доступ к кислороду. Он ловит ртом воздух, но бесполезно, в комнате стало настолько душно, настолько тесно и тихо, что эта самая атмосфера душила намного сильнее любой руки, особенно когда на тебя так смотрят, в упор. — Я узнал тебя… думал спрятаться от меня… — слышались лишь обрывки фраз, а затем в голове и вовсе зашумело, когда Стайлз почувствовал, как его тело еще раз встряхнули, да с такой силой, что затылок резко натолкнулся на что-то твёрдое и острое. — Что? — шум в ушах было трудно преодолеть, даже собственного голоса не слышно. — Я не понимаю о чем ты… — из носа потекло что-то вязкое, коснулось верхней губы и соленой каплей попало на кончик языка… кровь… — чувак? Но ему не ответили. Незнакомец все так же смотрел, в упор, со всей ненавистью, на которую только был способен, только сейчас он тоже глубоко и шумно дышал, Стайлз чувствовал, как вздымается грудная клетка незнакомца, соприкасаясь с его собственной. Где-то на периферии сознания, позади обоих, слышался чей-то напуганный голос, что пытался прервать зрительный контакт: уничтожающие холодом зеленые глаза с блеском морской волны и полны неопределенности, замешательства, но такой прозрачной уверенности карие глазища, что сверкали горячим шоколадом. Дерек чувствовал, как мальчишка боялся, он чувствовал его боль, что распространялась по всему телу пульсирующей волной, но тот не подавал виду, стойко снося уничтожение своими, на первый взгляд, невинными глазами. Но Хейл-то знал, что эти глаза принадлежат дьяволу, а дьявол не источает страха, не источает боли, его сердце не бьется, он не пахнет так… так по-человечески. Его демон не умеет так дышать, его демон не чувствует боли… — Дерек… Хейл даже ухом не повел, услышав свое имя. Его рука лишь сильнее сжалась на хрупкой, тонкой шее пацана, пока лицо того не покраснело, пока глаза его не заблестели от боли, а губы не начали быстро смыкаться и размыкаться в попытках поймать спасительный кислород. — Дерек, черт тебя дери, — что-то крепкой хваткой ухватилось за его запястье, чьи-то пальцы… пальцы Малии, и она резко сжала их, вынуждая Дерека поддаться, но не отступить. — С… — мальчишка, барахтаясь ногами в воздухе, что-то пытался говорить, — стой… ты… — голос его стал хриплым-хриплым, из носа все еще текла кровь, что ударила запахом в голову Дерека, словно чертов афродезиак для бешеного животного, — ты же… Дерек Хейл… — он попытался сглотнуть, но мешала чужая ладонь на шее, где уже натянулись струнами жили. И хватка Дерека ослабла, но лишь на секунду. Нет, он не был шокирован, наоборот, он убеждался в собственной правоте, искал доказательства правильности своих поступков. — От куда? — зачем задавать этот глупый вопрос, ведь и так ясно, что собственный мучитель должен знать не только твое лицо, но и имя. Но Хейл не мог остановиться, он не мог прекратить сомневаться, ощущая как быстро бьется сердце мальчишки, как сногсшибательно пахнет его, наверняка, вкусная человеческая кровь, а чтобы ее запах еще раз разнесся по воздуху, он вновь резко встряхнул мальчишку, да так сильно, что теперь кровь текла не только из носа, но и затылка, а на косяке колоны остался свежий красный след. — Что ты творишь, придурок, — вновь, из неоткуда, появилась Мадия, что резко вырвала руку Дерека из крепкой хватки. Стайлз тут же повалился на пол, разразившись на весь зал громким и хриплым кашлем. Его дрожащие руки потянулись к шее, к затылку, а уязвимые карие глаза уставились на Хейла в немом вопросе: «Но почему? Почему я?» — От куда ты меня знаешь? — Дерек не прекращал стоять на своем, даже когда в груди заскребли предательские кошки, зарождая сомнения и чувство жалости, или вины, когда на него в упор смотрел, на первый взгляд, беззащитный юноша своими большущими, словно у чёртовой лани, глазами. — Отвали от него, козел, — гаркнула Малия, толкая Хейла в сторону, чтобы присесть возле до чертиков напуганного Стайлза. Но тот лишь выставил перед ней свою руку, преграждая путь к себе, да еще и кивнул ей, всем своим видом указывая, что сам справится. Затем, медленно, упираясь рукой в злосчастную колону, что украсилась его собственной кровью, поднялся с пола и вновь, но теперь резко посмотрел в глаза напавшего. — Ты Дерек Хейл, — голос был таким же осипшим после удушья, Стайлз все еще держался за свое горло, будто так было легче говорить и дышать. — Я видел тебя на фотографии, в участке отца. Он все еще ведет расследование по поводу того поджога… Хейл почувствовал, как белый шум от удушья заполняет каждый уголок в его собственной голове, как легкие его сжимаются от боли, словно весь вестибюль покрылся чертовым огнем, что источал ядовитый дым. — Мне так жаль… — глаза Стайлза подобрели, вернее наполнились искренним сочувствием. Но ведь глаза его демона никогда не источали подобных эмоций, они были пустыми, блестящими и пустыми, словно стекло с видом на вечную тьму. — Я видел те фотографии… и это ужасно, чувак, — Стайлз сделал неуверенный, неустойчивый шаг вперед, будто пытался усмирить зверя, что готовится к повторному нападению, его страх выдавала дрожащая рука, направлена вперед, словно жалкий щит, — но, давай, ты больше никогда ко мне не подойдёшь. Окей? Дерек уже задыхался в агонии боли, разочарования и самоунижения. Как он мог так ошибиться? Как он мог просто так напасть на безобидную букашку? Да он чуть шею ему не сломал… Зал давил на него своей пустотой. Видимо старики-пустышки сразу же разбежались, завидев начало неприятности. И они оставили все, буквально все вещи, даже свои деревянные трости, шерстяные плетения, карты, шахматы… — Прости, — тихо, сквозь крепко стиснутые зубы, выдавил из себя Дерек, чувствуя, как собственное сердце выпрыгивает из груди, — я ошибся… И он резко сорвался с места, быстро шагая в сторону выхода, от куда пришел. Но глубоко внутри появилась еще одна рубцовая рана — перед глазами долго будет маячить напуганная фигура скрутившегося от боли мальчишки, по изящной шее которого стекает темная струйка крови…