Sleepwalking

Ночь была по истине страшной. Эта ночь… До этого самого момента Стайлз не придавал словам старика никакого значения, он напрочь забыл о предупреждениях, которыми раскидывался тот… да и ему было совершенно не до того. Черт возьми! Стоило только вспомнить о встрече с зелёными глазами Дерека Хейла, голова тут же начинала кружиться, а желудок скручивало в тугой комок, прямо до тошноты. Мало ему было лобно-височной, мало было постоянного ощущения навязчивого и вездесущего сговора против него, так еще и черепно-мозговой травмы не доставало этому длиннющему списку проблем. И он все еще, до онемения в пальцах, прикасался к маленькой ранке на затылке и каждый раз тут же отдергивал руку, ощущая острую, неприятную боль, что пульсирующими импульсами давила на мозг. Теперь почесать постоянно зудящий участок кожи, в связи с недавно появившейся привычкой, точно не получится, по крайней мере некоторое время точно. Оказывается, во время их с Хейлом «тесного» контакта, тогда за потасовкой наблюдали сотрудники больницы, но, черт возьми, даже и не думали вмешиваться. Чёртово трусье. Именно на их трусость указала Малия, легким кивком головы в сторону тёмного коридора, ведущего в глубины второго этажа, туда, где располагались палаты пациентов и от куда несло непривычным запахом старости. Зато после, как только малохольный ублюдок Хейл удалился, к Стайлзу сразу же подвалило два бесполезных тела: медсестра и санитар, тот самый парень, что успел примелькаться до невозможности за эти два дня. Ну зато рядом с ним, Стайлз чувствовал себя в относительной безопасности, или пытался настроиться на подобную волну. — Как тебя хоть зовут, — едва скривился Стилински, когда широкоплечий парень в белом, без особых усилий, подхватил его под плечи и поднял на ноги. — Мы с тобой через столько всего прошли вместе: жмурика с петли доставали, мои бешеные приступы подавляли… да, черт возьми, я даже без труда могу определить твое присутствие по шлейфу геля для душа, но до сих пор не в курсе, как тебя зовут, чувак… — Быстрее, Рейкен, если доктор заметит… — медсестра с большими, словно у лошади черными глазами, напугано осмотрелась по сторонам и поспешила подтолкнуть коллегу рукой в спину, дабы тот поторопился. Ей было глубоко плевать на то, знает ли кто-то чье-то там имя, кто через что там вместе прошел, волновало больше то, что скажет доктор Валок, когда узнает каким образом их временный гость оказался избил буйным пациентом. — Значит Рейкен? — тихо выдохнул Стайлз, оборачиваясь в сторону противной медсестрички — она уже ему не нравилась — потому и не заметил, как, слегка цепляясь кончиком носа шеи санитара, на его коже оставил влажную красную полоску крови. — Интересно, весьма интересно… — Аккуратней, — воскликнула позади Малия, когда Стилински едва ли не вываливается из рук санитара, теряя сознания, — ты, тупой идиот. Если уронишь его, я тебя на ленточки порву и задницу свою подотру. И глаза девушки сверкнули недобрым огоньком, со странным голубоватым отливом. Она выглядела так, словно вверяет в чужие руки дорогую ей собственность и боится, что ее могут вот-вот сломать. Стайлз, на то время, все еще был в той комнате, он все еще присутствовал в реальном мире что доказал тем, насколько сильно вцепился пальцами руки в плечо Рейкена, кривовато ухмыляясь в ответ на слова Малии. А тот самый Рейкен лишь покрепче обхватил парня за бока, пока Стайлз практически полностью терял сознание, что-то тихо бубня себе под нос. И Стайлз чувствовал, что ноги уже совершенно не слушаются, перед глазами черными пятнами образовывается глухая пелена, а в ушах начинают гудеть грозовые сурмы, когда глаза медленно закрывались, даже не сопротивляясь запретному желанию исчезнуть. — Теодор, — слышалось на периферии разума, в момент, в тот самый момент, когда сознание все еще цеплялось за реальность, но Стайлз никак не подпитывал эти попытки, бесповоротно проваливаясь в сон, — меня зовут Тео… А глаза Стайлз открыл лишь когда по стенам его серой комнатушки сотрясающей волной прокатился эхом чей-то крик. И его голова резко оторвалась от подушки, перед глазами вновь все потемнело, но не надолго, когда пришло осознание того, что он, черт возьми… спал. Реально спал и никуда не исчез, ничего не натворил… — Какого черта, — кряхтя, словно дряхлый старикашка, он не особо ловко сполз задницей на край кровати. Но когда Стайлз попытался размять затекшую ото сна шею, по телу тут же неприятной волной расползлась колючая боль. Пальцы вновь потянулись к затылку, но тут же резко отдернулись назад, когда боль только лишь удволилась после соприкосновения. — Чертов Хейл… — осознание сразу же накрыло неприятным осадков сухости в рту, когда перед в мыслях мелькнули зелёные, как морские волны глаза, что уничтожающе смотрели прямо в душу из-под густых бровей, нависших черными тучами. Как он понял спустя пару секунд, этот образ преследовал его даже в мрачном забвении сознания, которое погрузилось в глубокий, но не долгий сон. А ведь раньше Стилински только и думал о том, остался ли этот странный парень в живых, не умер ли он от серьезных ожогов, смог ли вернуться к нормальной жизни после случившегося. А непонятно от куда взявшаяся совесть все время не давала покоя, подьедая края темной душонки, всасывалась в нее, впрыскивала свой парализующий яд. С чего бы это? Он решил отмахнуться от подобных мыслей, до тех самых пор, пока не решит проблемы посерьезней, например нужно еще было вспомнить, почему именно сон был не долгим и что так резко его нарушило… Стайлз недовольно скривился, поворачивая голову в сторону закрытой двери. Что-то подсказывало ему, что-то внутри надеялось на то, что она закрыта на так необходимые три щелчка. На душе даже полегчало, но не надолго… Стена, под которой в упор стояла его узкая койка, вновь содрогнулась волной эха, что расползалось по всей картонной коробке, которую Стайлз так опрометчиво называл своей палатой, или просто комнатой… а затем оно вновь смыкалось на ближайшей за его спиной стенке, смыкая круг и отзываясь лишь легким шепотом. Кто-то вновь кричал. Где-то внизу, на нижних этажах, или за стеной, в соседней комнате. И именно тогда в подсознании, наконец, всплыло осознание того, что могло так резко вырвать Стайлза из глубокого, такого желанного, такого, казалось, невыполнимого забвения. Это был крик. Чертов крик его собственной матери… И в этот самый момент Стайлз чувствовал отнюдь не раздражение, которое настигало его каждый раз, когда кто-то нагло будил по утрам. По телу волной мурашек пробежалась дрожь, когда отголоски того самого шёпота завертелись в его голове смерчем. Даже забылась та самая затылочная боль, даже забылась тошнота, забылись зеленые глаза, уплывая куда-то за барьер реальности, на второй план, на дальнюю полку подсознания. Он замер, прикипев к койке все телом, с замиранием сердца выжидая чего-то страшного, а костяшки пальцев побелели, когда руки инстинктивно ухватились за края кровати. Оставалось лишь прислушиваться… к звукам за стенами, за дверью, к собственному дыханию, к сбившемуся сердцебиению, когда сердце выпрыгивало из глотки, словно трусливая тварь, что совсем не против отсидеться где-то в темном уголке, нежели выставлять себя на показ перед всякого рода врагами: перед паникой, страхом, закипающем в венах ужасом. В комнате давно повисла глухая тишина, смешиваясь с темнотой. За небольшим окном мир погрузился во все тот же мрак, густой, как раскаленная смола и такой же вязкий, на первый взгляд. И Стайлз пытался разглядеть очертания палаты, отделить от темноты все предметы, что создавали хоть какое-то подобие уюта в этой чёртовой дыре. Но во мраке блестели только его собственные перепуганные глаза и стекло в оконных рамах. Теперь, когда было понятно, что больше ничто не нарушало могильную тишину, что больше ничье сердце так громко не стучало, Стайлз решил, наконец, отдаться во всю привычной и такой родной панике. Его хриплое дыхание заполнялось свистящими нотками, что напоминать приступ астмы… кому, как не Стайлзу знать, как именно звучит астма… спасибо Скотту МакКоллу, что подарил еще один сопутствующий ко всему прочему симптом начала панической атаки. Ногти глубоко погружались под белые простыни ногтями, до немеющей боли. Стайлз резко зажмурил свои глаза и начал считать… до десяти. «Один… два… три…» Это не помогало. Зачем прятаться в собственном черном коконе, когда вокруг тебя и так кромешная тьма? Бессмыслица какая-то… Открыть глаза получилось с трудом, никак не оставляло ощущение, что перед лицом мог кто-то внезапно появиться, чтобы напасть. Но Стайлз справился с одной из своих фобий, на этот раз. Он открыл свои глаза. Как это не странно, но в комнате никого, слава Богу, не было. Да и теперь не было так темно, как прежде, будто что-то странным образом освещало мрачное пространство, словно маленький огонек. Краем глаза Стайлз заметил, как оконное стекло начало понемногу заполняться странного рода свечением, будто кто-то зажег свечку по ту сторону… Голова его медленно, словно с опаской повернулась по направлению к зарождению того самого странного свечения и глаза тут же расширились. Он еще никогда такого не видел. Разве что в ужастиках, или во снах, если только это до сих пор не сон, из которого не возможно выбраться. В отражающем все стекле, словно в зеркале образовалась чужая фигура с большими черными дырами вместо глаз, и она светилась, сверкала, словно яркий факел… даже огнем запахло в палате, дымом костра. Стайлз подумал, что за окном и правда что-то или же кто-то горел, а запах гари просачивался сквозь щели оконных рам. Но ведь это третий этаж. Или нет? Никто же не мог просто так висеть в воздухе, над землей, на высоте больше шести десяти метров. Или нет? И вот, очередные сомнения закрались в сердце, когда Стайлз нерешительно встал с койки, дабы поближе подойти к «зеркалу» в окне. И чем ближе он был, чем быстрее приближался, тем больше и четче становилась пылающая фигура за окном. Рука Стайлза потянулась к стеклу, пальцы дрожали, словно на ветру, а когда он прикоснулся кончиком указательного к холодной и блестящий поверхности, то заметил лишь ответное действие со стороны живого факела. На губах отразилась нервная улыбка, что стерлась с лица, уступая место замешательству и детскому испугу. Ну вот, теперь он окончательно сошел с ума, не иначе. Вот так вот люди и попадают в психушки, из-за постоянных недосыпов, из-за подростковой впечатлительности, из-за постоянных просмотров ужастиков на ночь глядя… или из-за лобно-височной деменции, которую не удалось во время обнаружить и остается только ждать… чуда… «Ты сверкаешь…» «Ты сверкаешь, парень, словно новогодняя елка…» Ресницы порхнули, будто бы крылья птиц, несколько раз, пока Стайлз пытался осознать все, что вертелось в его голове красочным калейдоскопом, когда палец скользил по стеклу вниз, создавая неприятный скрипящий звук. И его собственное отражение отвечало теми же телодвижениями, послушно, уверенно и так же зачарованно, как и сам хозяин. Стайлза засасывало в черные дыры, в те самые дыры, которые были его собственными глазами по ту сторону тонкого стеклянного барьера. Его засасывало настолько сильно, что, казалось, будто это он подделка, это он точная, но личная копия самого себя по ту сторону окна. А потом вновь послышался крик. Крик матери. Так близко, так неожиданно близко, что голова резко качнулась назад, а тело сжалось в один ржавый и неподвижный механизм. Дверь его палаты была открыта. Но раз это так, тогда почему она не заскрипела, почему он не слышал тот привычный, успевший так приесться за два дня звук? И почему кровать его была передвинута в другой угол, почему окно было не с левой, а с правой стороны, поменявшись с дверью местами? «Когда наступит ночь, постарайся быть в своей палате…» «На замке…» Волосы на затылке зашевелились, когда Стайлз услышал, как через всю комнату, в темноте, к нему тянулось чье-то хриплое, сбившееся от возбуждения дыхание. «Если выживу… расскажу…» Палец соскользнул со стекла, рука безвольно повисла вдоль тела, туловище повернулось на звук, когда Стайлз услышал уверенный, четкий шаг. Половицы заскрипели под чужой ногой. Сердце замерло в груди, паника разливалась по венам и просачивалась наружу, цепляясь только за темные углы полнейшей тьмы. Еще один шаг… еще один… Стайлз не двигался, ноги приросли к земле словно корни дерева, в голове барабанной дробью стучала кровь, перед глазами появилась красная пелена, сотканая с чистой паники. Затем, когда звук следующего шага со стороны двери притих, на пороге, в квадратном, черном, словно сама смерть, дверном проеме появились две блестящих маленьких искры. Словно звездочки, что одинокой парой висели в невесомости. Сначала мозг парня отключился. Он завороженно смотрел, как эти искры двигались параллельно друг-дружке то влево, то вправо, меняя свое местоположение в сторону на каких-то незначительных пару сантиметров. Затем эти искры показались ему мелькающими бликами на ровной глади воды. «Как странно…» — лишь успел подумать он… И тут они вовсе исчезли на долю секунды, чтобы вновь возникнуть, повиснуть в воздухе, словно два больших глаза, что не отводили своего взгляда, прожигали насквозь, наблюдали. Наконец, волосы Стайлза окончательно стали дыбом, по всему телу, когда он понял, что все время наблюдал за чертовыми бликами белков чужих глаз, которые блестели в темноте чужой ему комнаты, пока в лицо, на расстоянии в несколько метров, ему дышали зловонным дыханием смерти. Старик был прав. Ночь была по истине страшной. Эта ночь… …по телу прокатила холодная дрожь, когда стены палаты, в очередной раз, содрогнулись от приглушенного ночного крика. Кто-кто кричал на нижних этажах. Не сложно было определить источник, стояло лишь приложить ладонь к холодной шершавой стенке, и дрожащая хрусталь эха поднималась снизу вверх, словно клубы серого дыма. Дерек глубоко выдохнул и повернул голову в сторону источника тихого и пугающего нашептывания. Он уже достаточно долго находился в психиатрической больнице, чтобы понять, она не зря сыскала себе прозвище «Дом Эха». Чертово эхо чужих голосов и правда расползалось по тонким стенам, будто бы скользкие змеи. Кто-то говорил, что архитекторы специально добивались подобного эффекта, чтобы стены буквально слышали, видели и говорили, вот почему сейчас Дерек слышал чужие разговоры, чужие крики и мольбы о помощи или пощаде. Длинные пальцы скользнули вниз по стенке, будто бы подушечками можно было уловить более четкие слова и фразы из всей той какофонии голосов, что плыли по стенке вверх. Хейл даже намеренно закрыл свои глаза, улавливая, как радар, все посланные в пространство сигналы. Пальцы все скользили и скользили, все ниже и ниже, до тех пор, пока в его комнату не постучались. Можно было без особого труда понять, что за дверью комнаты стоит и мнется в нетерпении Малия Тейт, нервно осматриваясь по сторонам, словно воришка. Явно боялась кого-то встретить, ночью, в темных и тесных коридорах. — Ночные посещения запрещены, иди прочь, — тихо изрек Дерек, поворачиваясь на бок в сторону стенки, — хватит яростно дышать так в мою дверь. — Его нет в собственно палате, Хейл, — тихо-тихо, будто бы заговорщически заговорила Малия, прижимаясь ладонями к холодному металлу двери, — его не было в палате. — Не понимаю о чем ты, — Дерек покрепче закрыл свои глаза, дабы отгородиться от внешнего мира. Ему нужно хорошенько выспаться, завтра будет долгий день, а он надеялся, что этот день таки у него будет, — но мне плевать. Не то чтобы Дерек чего-то боялся, не то чтобы крики с нижних этажей его сильно смущали и настораживали, мало того, ему было даже весьма интересно узнать причину всего, как и того, почему это сотрудники психушки ничего не делают для того, чтобы навести порядок на рабочем месте, как и полагается. Уж он-то привел бы здесь все в надлежащий вид, однозначно. Только, как это не прискорбно, подобному не бывать, слишком разные роли у окружающих, слишком разные мотивы и слишком толстые стены из непонимания. Он сегодня едва ли не убил беззащитного мальчишку… Вот что было причиной нежелания куда-либо выходить и что-либо делать. Так на человека действует ощущение пристыженности из-за совершения глубочайшей ошибки, что могла стоять кому-то жизни. И Дерек чувствовал, как тело его вовлекается в плен бездействия и не желания вплетаться в нить собственной жизни, хотя бы сегодня. Стайлз… Так его звали, практически первую потенциальную жертву, невинную жертву. Но так ли он невинен, как кажется на первый взгляд? И правду ли он говорил тогда? Действительно ли он сын шерифа? Дерек знал шерифа Стилински, в лучшее его время, когда он только-только занял свой новый пост. Это случилось как раз после нашумевшего пожара, когда горел один семейный особняк… особняк Хейлов. И Дерек говорил в ту ночь с новым шерифом, пытался с ним говорить, дабы не сойти окончательно с ума от горя. Ноа Стилински был хорошим человеком, был… Но что делал его родной сын в подобном месте? Страшно было представить, как это терять родного человека, как это — навсегда с ним прощаться, но Дерек отчетливо представлял, он даже знал, как это, прочувствовал на собственной шкуре. Потому и сочувствует шерифу, что бы с тем сейчас не было, где бы он не был и что бы не делал, терять кого-то всегда трудно, больно. Но Хейл не помнил, чтобы видел хоть раз этого паренька в компании Стилински, вообще ни разу. Вот почему в голову закрались сомнения о том, что мальчишка говорил правду. Дерек не мог ошибаться, он никогда не ошибался в людях, а с этим… Стайлзом явно что-то не так, это чувствуется в насыщенной густой ауре мальчишки, это просматривается в его глазах… шоколадных глазах с крапинками перца в радужке. — Дерек… — нить мыслей оборвалась, в голову проник голос Малии, — Дерек? Ты что спишь? — Нет, — сердито прошипел Хейл, стиснув от злости зубы. — Ты уж слишком громко дышишь, что мешает мне нормально уснуть. — Ты должен мне помочь, Дерек, я одна не справлюсь, — отчаянно задыхалась девушка, когти ее заскрипели скрежетом по металлу. — Прошу тебя… — тишина ее пугала. — Я могу войти? Он вновь устало выдохнул: — Я сказал — нет, уходи. За дверью повисла такая же нагнетающая тишина, что и обосновалась в палате. Дерек дышал ровно, выжидая ответного хода со стороны его незваной гости, но ничего кроме глухого и быстрого сердцебиения, ничего кроме надрывного дыхания слышно не было. — Жалкий трус, — на этот раз Малия гаркнула, скреготя зубами, словно изголодавшийся волк, — ты просто жалкий трус. Ты должен мне помочь… ты мой должник, жалкая костлявая тушка. Но Дерек молчал. Он не поддавался на провокации, он знал, как это работает, не раз приходилось отбиваться от подобных нападок. Он лишь посильнее сжал руки в кулак, прижимая их к груди, дабы успокоить свое сердце. Ведь нельзя было не почувствовать ее сердцебиение, нельзя было не учуять страх и отчаянье в ее голосе, трудно было не понять, на какие уступки она идет, выпрашивая у него помощь. Но еще труднее пересилить себя, дабы стать добрее, дабы научиться кому-то доверять, дабы научиться жертвовать собой ради других. А он не мог… Малия еще несколько долгих мгновений стояла и прислушивалась, прислонив ухо к двери, словно надеялась, что Хейл поведется на ее провокации, будто в нем сработает чувство благородной храбрости. Но она ошибалась и поняла это слишком поздно… — Да пошел ты, жалкий ублюдок, — послышался звук удара кулаком и плевка на пол, но Дерек даже ухом не повел, даже с места не сдвинулся. — Я сама найду Стайлза, даже если мне придется убить нескольких стариков… Последние ее слова звучали уже где-то глубоко за поворотом коридора, когда ее хрупкая женская фигура растворялась в темноте, изредка освещающегося мигающими лампами. Но не услышать их Дерек никак не мог. Что-то предательски екнуло в сердце, словно чертово чувство вины, когда с ее губ слетело это имя, это злосчастное, роковое имя. Заслужил ли подобного отношения к себе этот Стайлз или нет, но Дерек не должен был так вот, с ходу, набрасываться на него с кулаками, Хейлы так не поступают, они обдумывают, присматриваются, обнюхивают, прежде чем бросаться на цель. И если Стайлз не виновен в том, в чем обвиняется, то он не заслуживает такой скорой смерти, у него еще есть время решить, куда идти дальше: на свет или во тьму. Но если он виновен… если это он демон карих глаз, то никто другой не имеет право прикасаться к нему, никто другой не имеет право отнимать у него жизнь. Только Дерек наделен этим правом, только он должен убить… Белоснежные, ровные зубы злобно сверкнули в темноте, когда Хейл недовольно клацнул прикушенным языком. Выбора нет. Придется повиноваться возможности, придется жертвовать собой ради других… во второй в жизни раз. И если первый закончился для него трагедией, то второй закончиться чьей-то чужой проблемой… другого он не допустит. Больше не совершит ошибки. — Не в этот раз… Личный шепот оборвался глубоким досадным вздохом и скрипом койки, когда Дереку пришлось встать ради кого-то чужого с постели… с теплого, как не странно, такого уютного местечка. Что-то измениться после этой ночи, что-то будет по другому. Больше так, как прежде не будет. Эти мысли явно загорелись в голове на долю секунды, но Хейл отмахнулся от них рукой, лелея надежду на то, что это не так. Зато, в этот самый момент, он готов был поклясться, что услышал, как победоносно ухмыльнулась Малия, ожидая его где-то у выхода к запасной лестнице.