Петькина исповедь

Петькина исповедь.       Я практически ничего не знал о своей семье. Да и не интересно это было 12 летнему пацану. Знал, что оба родителя местные. Один мой дед (папа отца) умер когда отцу было 11 лет. Через 4 года умерла и мама отца. Его 15 летнего сироту взяли в семью моей мамы. Дед по материнской линии работал в колхозе агрономом. Он умер, когда мне не исполнилось ещё и шести лет, поэтому я его практически не помню. Мамина мама была учительницей, но она умерла ещё раньше.       Родители женились, когда отец был в армии, во время его очередного отпуска. Вскоре после его возвращения из армии я и родился.       Лет в восемь я случайно подслушал разговор местных сплетниц и узнал, что вскоре после моего рождения отца за что-то посадили на три года. Но тогда меня это не интересовало. Мы жили на отдельной свиноферме, в 5-ти километрах от села, выращивая пять сотен хрюшек. Как я потом понял, ферму у колхоза выкупил дед. Имея значительные паи в колхозе, именно он обеспечивал наш семейный бизнес кормами. Отец тоже вносил свою лепту: каждый год (первую половину лета) он работал комбайнёром, зарабатывая до 8 тонн зерна. Кроме того, возле нашей фермы находилось несколько гектаров земли в собственности мамы, на которых выращивалась кукуруза и просо – отличные корма для свиноводства.       До смерти мамы мы жили очень дружно. В основном, моим воспитанием занималась мама. Она практически никогда не наказывала меня: только иногда шлёпнет полотенцем, или поставит в угол. А отец и на рыбалку меня брал, и показывал как велик чинить.       Жили мы отстранённо. Людей в округе – никого. Правда, иногда ко мне на великах приезжала пара моих одноклассников. На моё двенадцатилетие в середине мая маме стало плохо. Её положили в больницу и узнали, что из печени вышел камень и повредил желчный пузырь. Начался перитонит. А в начале июня мама умерла.       Поле смерти мамы отец всё чаще становился злым, часто раздражался и кричал на меня. Всё началось в середине июля, когда отец поймал меня с приятелями за курением. Пацанов он отправил по домам, что бы те сами признались родителям – а он позже зайдёт и узнает сказали или нет. Позже я узнал, что он запретил приятелям приезжать ко мне, мотивируя, что именно они и привезли сигареты.        А меня он отправил домой ждать наказания. Так и сказал: «Иди и жди, когда приду и накажу!». Я никогда не видел его в такой ярости. Он не кричал, не ругался – казалось, что он был спокоен. Но я слышал, что он еле сдерживается, и от этого становилось ещё страшнее.       Когда он пришёл, то сказал: «Взрослым стал? Ну тогда и наказывать буду по взрослому! Неси ремень – пороть буду!». Я начал реветь, а он заявил, что если я считаю себя взрослым, то и вести себя нужно как взрослому мужику: накосячил – отвечай без соплей. Реветь я перестал и ремень принёс. Он приказал лечь на диван. Но когда я стал устраиваться, он остановил: «Не так!». Я не понял, а он, увидев моё удивление, объяснил: «Нечего прятаться от наказания за одеждой – раздевайся!». Я медленно снял майку и шорты, но он продолжил: «И трусы тоже!».       Я не посмел ему перечить, и через пару секунд голеньким лежал на диване попой к верху. А он не торопился пороть и стал объяснять: «Курение – тяжкий проступок. На первый раз, за него ты получишь 25 ударов. А после этого час простоишь в углу. 25 ударов это больно, но пора из тебя настоящего мужика делать: имел наглость косячить – имей мужество отвечать за свои действия без соплей. А если будешь вести себя как маленький ребёнок и орать, то за каждый крик завтра получишь ещё удар. Если хочешь, то можешь, говнюк, в рот свои сраные трусы взять. Что? Гадость эту – сигареты ты в рот тащишь, а трусы не хочешь? Бери я сказал!».       Делать мне было нечего – взял.       И вытерпел 15 ударов.       А потом стал орать.        После порки я хотел одеться, но он запретил надевать даже трусы: «Пусть тебе стыдно станет! Будешь ходить голым, пока не прощу!». Я отправился в угол, но выяснилось, что стоять нужно на коленях, с прямой спиной, а руки держать за головой. Причём отец предупредил, что если я буду жульничать, то он насыплет под коленки гречки и я буду стоять ещё полчаса. Пока я стоял, он заявил, что отныне он так и будет меня наказывать: за каждую провинность или двойку я буду получать от 10 до 30 ударов ремнём и стояние в углу на коленях.       Когда час истёк и он разрешил мне выйти из угла, я снова хотел одеться, но узнал, что раз меня будут и завтра пороть, то я считаюсь наказанным и поэтому остаток сегодняшнего дня и весь завтрашний день до момента выхода из угла я буду голым. Более того, всю неделю я буду находиться под домашним арестом. А что бы я никуда не бегал, пока он будет на работе, то я на всю неделю лишаюсь всей одежды кроме трусов (и то если буду хорошо себя вести).       Я стоял в уголке зажавшись, прикрывая руками свой членик и сгорал от стыда. Но он прикрикнул: «Взрослый! Нечего стоять истуканом, когда в доме дел полно: помой посуду и вымой полы. У тебя на всё один час. Не успеешь или сделаешь плохо – завтра получишь ещё 10 ударов!» Пришлось забыть про стыд и голяком начать мыть посуду и полы. А он в это время сидел в комнате, смотрел телевизор и наблюдал за моей работой. Вечером он отправил меня спать как только стемнело, и предупредил, что раз я взрослый, то с завтрашнего дня я буду работать на ферме. А остальное время в течение этой недели я буду пахать под его присмотром на огороде и по хозяйству.       На следующее утро он разбудил меня в пять утра, и мы отправились на работу. На мою просьбу дать мне хотя бы трусы он ответил отказом: «Во-первых, т.к. я буду тебя сегодня вечером пороть, то ты ещё наказан, а значит, весь день будешь ходить голым. А во-вторых – нечего на работе одежду портить! Ты её ещё не заработал!». Ферма была от нас не далеко, но как стыдно было бежать по открытой местности голяком, прикрывая руками свой членик и сверкая голым задом! На ферме отец вручил мне скребок и лопату и поручил убирать навоз. А сам взял прут и предупредил, что если я буду медленно работать, то по мне будет гулять розга. «Это, кстати, третья причина, почему ты будешь голым» - сказал он.       Весь день он практически не отходил от меня и не давал мне ни секунды отдыха, постоянно подгоняя меня хворостиной, если я, как ему казалось, снижал темп работы. Самое противное было вступать босой ногой в навозную жижу. Но стоило мне замереть, хотя бы на пару секунд, как я получал удар розгой по жопе или спине. Пару раз я поскальзывался и падал прямо в навоз. Я был весь перепачкан в дерьме, но он не разрешал мне даже смыть навоз с лица. Часов пять я работал на ферме, а потом сразу же мы отправились в огород. Там я без отдыха и с постоянным "стимулированием" хворостины пропалывал грядки, таскал вёдра с водой. Я был мокрым как взмыленная лошадь. Но он не давал мне даже пятиминутного перерыва.       В тот день к четырём часам должна была приехать машина с кормами. Я с ужасом подумал, что скоро меня увидят голым. Тогда я попросился пойти в дом, что бы меня не видели. Отец сказал, что просить (особенно наказанным мальчикам) нужно на коленях. Я так боялся, что меня голого увидят посторонние люди, что принял ещё одну порцию унижения – встал на колени.       Он «снизошёл» до моей просьбы и отпустил меня в дом, наказав, что бы я вначале обмылся от дерьма, а потом сварил на ужин кашу и привёл дом в идеальное состояние. А к семи (через 3 часа) он придёт с работы и проверит, как я убрался в доме. За каждый "косяк" он пообещал мне дополнительных 5 ударов к сегодняшней порке. А встречать я его должен был, как он сказал, "в позе ожидания". Он даже поставил меня в эту позу, хорошо известную в спортивной гимнастике: стоя на коленях (ноги вместе), вытянуть руки вперёд и уткнуться головой в пол. А если не встречу его в положенной позе, то получу ещё 20 ударов за непослушание.       Времени было мало, поэтому, не смотря на дикую усталость, я носился по дому как угорелый, моя посуду, вытирая везде пыль, надраивая полы. Как только я услыхал, что он поднимается на крыльцо, я встал в позу ожидания.       Конечно, он нашёл к чему придраться и в результате вместо 10 ударов я должен был получить 30. И снова тоже условие – за каждый крик я получу удар на следующий день. И снова вместо кляпа я использовал собственные трусы. И снова я выдержал только 15 ударов.       «Новинкой дня» стало то, что свой час на коленях я должен был простоять на гречке. После часа в углу я спросил об ужине – у меня с завтрака не было маковой росинки во рту. Отец влепил мне пощёчину и поинтересовался: «Ты забыл как должен просить наказанный?». Сгорая от стыда, давясь слезами и соплями, мне пришлось снова встать на колени и просить его о еде. Поужинав, я получил разрешение – приказ идти спать.       Следующий день практически повторил предыдущий. Подъём в пять. Завтрак. Пробежка на ферму. До 11 работа на ферме. В этот день, помимо уборки навоза, я ссыпал корма, привезённые накануне, и перетаскивал мешки в сарай. В 11 – пробежка домой и работа в огороде без перерывов и отдыха. В четыре часа дня – снова пробежка на ферму и работа на ней (разнести корма). В шесть часов вечера – пробежка домой, помывка, приготовление ужина, + работа по дому. К девяти – поза ожидания. Затем 15 ударов ремнём и час стояния на коленях на гречке. Только после этого ужин и в 22.30 – отбой.       В принципе и следующие 4 дня практически не отличались от этого графика, кроме, естественно, вечерней порки и стояния на коленях. Да ещё, «учитывая мою хорошую работу и мужественность при получении наказания (в последний вечер я ни разу не закричал)», он разрешил мне ходить дома в трусах, а на ферме дал старые штанишки. Правда они были настолько старые, что едва доставали мне до колен и были порваны во многих местах. Да ещё я стал получать обед.       С этого времени я должен был ежедневно работать на ферме по три часа утром и вечером, готовить еду и мыть посуду. Кроме того, три раза в неделю работать в огороде, и по одному разу в неделю убирать («вылизывать») в доме и стирать бельё.       Но всё-таки, объём работы снизился. И у меня появилась возможность изредка бегать с моими друзьями на речку или кататься на велосипеде. Правда, постепенно это становилось всё сложнее. И вскоре я общался с приятелями только в школе.       В последний день июля я опять накосячил: во время мытья я уронил и разбил три тарелки. Отец опять был в бешенстве. Он кричал, что криворукая дубина, выблядский проглот и т.д. потом он заявил, что будет меня пороть и сразу же приказал раздеться. Так появилась ещё одна традиция моих наказаний: я в начале раздеваюсь, а только потом, голый, иду за ремнём. Мне всегда было ужасно стыдно оставаться голым. Поэтому, сняв майку и шорты, я замешкался с трусами. Отец тут же начал считать: «Один дополнительный удар. Два. Три».       Погружённый в свои переживания от близкой перспективы оказаться голяком, до меня не сразу дошло значение его счёта. И только на счёте «семь», я стянул с себя последнюю ниточку одежды. Отец объяснил, что от ныне, если я буду затягивать исполнение его приказов, то буду получать дополнительные удары. Затем он приказал мне сложить одежду и тут же начал считать. «Восемь… девять… десять…». Уже на счёте «10» я аккуратно уложил свою нехитрую одежду: футболку, шорты, трусы и носки.       Затем он отправил меня за ремнём, но брать его из моих рук, когда я его принёс, не спешил. Он рассуждал: «За тарелки нужно дать пятнадцать ударов. Да ещё десять дополнительных. Всего 25 ударов». Видя, что я начинаю реветь от ужаса предстоящей порки, он продолжал: «Однако, если человек искренне раскаивается в проступке, то можно было бы и простить с десяток ударов». Я сообразил, что он от меня хочет, упал на колени и стал просить его простить меня. Отец с довольной улыбкой выслушал меня и заявил: «Не-е-ет! Ты сейчас не раскаиваешься, а боишься наказания. Тот, кто раскаивается, понимает, что он совершил проступок и готов понести за этот проступок заслуженное наказание. Более того – он желает что бы его наказали и тем самым он загладит свою вину». После небольшой паузы я понял его намёк и стал, стоя на коленях, растирая слёзы и сопли, просить, а потом и умолять наказать меня.       Добившись желаемого, он ушёл на диван и заявил «Ну давай посмотрим, как ты раскаиваешься». На мою попытку встать с колен, что бы подойти к нему, он отреагировал: «Не! Не раскаиваешься!» - я туже бухнулся опять на колени. Затем, давясь стыдом и собственным унижением, я подполз к нему на коленях и стал просить: «Папочка, накажи меня». Но в ответ получил пощёчину и вопрос: «А где волшебное слово? Начинай сначала!». Я, уже не вставая с колен, отполз на исходную позицию, а затем снова пополз к нему выпрашивать наказание. Но снова моя речь не понравилась отцу, и, после очередной пощёчины, я полз к порогу и потом к нему с добавлением нового слова. Так в моей речи появилось уточнение «за разбитые тарелки», и что я «неблагодарная свинья», а он «любимый и родненький». А после очередных репетиций я научился нести ремень на вытянутых руках, как священную реликвию, и протягивать его отцу вверх из позы ожидания .       Наконец, отцу понравились мои действия. Он «подарил» мне 10 и от всей души влепил мне 15 оставшихся ударов, заставляя считать каждый удар вслух. Затем традиционный час на гречке.       Когда мы вернулись с работы, то он велел накрывать на стол ужин. На мой немой вопрос он рассмеялся: «Что, свинья неблагодарная, жрать хочешь? Попроси!» И снова я на коленях. И снова униженно прошу дать мне поесть.       Но у отца был заготовлен для меня сюрприз. Он взял на кухне большую жестяную миску, налил в неё суп и поставил на пол. Потом он заявил, что раз я свинья, то и есть должен также – с пола, и что бы я не вздумал поднимать чашку от пола. На мою робкую просьбу взять ложку, отец ответил, что у свиньи нет ложек. А потом добавил, что для «стимулирования аппетита», он будет мне «помогать» ремнём, поэтому велел встать на четвереньки и выпятить жопу, что бы ему было удобнее меня подгонять.       Делать мне было нечего и я, встав на четвереньки, уткнулся лицом в чашку с супом, лакая, как собака. Во время ужина отец добавил, что он ещё очень добрый, а на до бы заставить меня есть прямо с пола. Кстати, он потом так и забавлялся.       С тех пор так и повелось. В дни наказаний я должен был по его команде очень быстро раздеться и сложить одежду, только потом пойти за ремнём. Но от порога я должен был ползти к нему на коленях, держа ремень в вытянутых руках. А когда я подползал, то должен был встать в позу ожидания, протягивать ему «родненькому и любимому» ремень и слёзно просить наказать меня «ёбанного ублюдка» или «блядского сучёнка» за мою провинность. С конца января обязательным «признаком раскаяния» стало целование его ног или обуви. После этого я должен был вслух считать полученные удары. Изредка, когда количество ударов превышало 50 , мне разрешалось взять в рот кляп – собственные трусы или носки. После порки – стояние в углу на гречке или соли. Причём время стояния напрямую зависело от количества ударов: за каждые 10 ударов – 1 час стояния. С ноября он стал лишать меня моего дивана и загонял на всю ночь в подвал, где я голым ночевал на цементном полу. Ужин в такой день мне или не полагался совсем, или проходил на полу: бросит мне на пол каши или пюрешки, а я должен был ртом собрать всё это с пола. После Нового года он мог харчкануть в тарелку с моей едой. А несколько раз, когда был пьян и особенно озлоблен он ссал в мою миску с едой и заставлял всё это вылизать. С февраля, когда количество ударов зашкаливало за 100, он стал мне предлагать в качестве показателя раскаяния, вместо 30 ударов буквально вылизывать его обувь.       А уж за что наказать, он находил всегда. 1 сентября он обошёл всех моих учителей и объявил, что после смерти мамы, он очень боится за моё воспитание. Поэтому обменялся со всеми учителями номерами телефонов и просил сразу же сообщать о проблемах в учёбе и поведении.       А дома он объяснил, что за каждую двойку или замечание по поведению я буду получать 20 ударов, и буду считаться наказанным, пока не исправлю эту двойку. Это значило, что всё время, пока оценка не исправлена, я буду учить уроки в углу: голым и стоя на коленях. Правда, двоек я получал мало, но учитывая, что некоторые предметы проходят один раз в неделю, то я практически постоянно учил уроки в таком виде. Каждый вечер я должен был рассказывать ему домашнее задание. В дни наказания я должен был голеньким стоять перед ним на вытяжку. Но иногда он сажал меня к себе на колени. И тогда он поглаживал меня по спине или бёдрам.       Поводом для наказания были и мои четвертные отметки. 5-й класс я закончил круглым троечником. В тот год он поставил мне условие, что троек в 1-й четвери должно быть меньше половины; во 2-й четверти – не больше 25%; в 3-й четверти – максимум – три; а четвёртой четверти – ни одной. За каждую «лишнюю» тройку мне полагалось 90 ударов. Но так как выдержать их сразу практически не возможно, то каждый день на каникулах мне полагалось не больше 30 ударов. Соответственно, наказание растягивалось на 3 дня. А учитывая, что я получал дополнительные удары за крики, то пороли меня каждый день каникул.       Находились и другие причины меня наказать: не так сделал, не так ответил. И всё это время я должен был ходить голым.       Даже если я не был наказан, то должен был беречь одежду: дома я был в трусах, а во время ежедневной вечерней работы на ферме в старых штанишках.        С середины августа он всё чаще он стал уходить по вечерам из дома и напиваться со своими приятелями. Иногда он приходил настолько пьяным, что не мог без моего участия снять обувь и раздеться. В таком состоянии он мог запросто звездануть мне подзатыльник, или дать пощёчину, или ударить под-дых. В такие дни он был особенно требователен ко мне и всегда находил, за что наказать. В октябре он порол меня раза четыре – пять в неделю.