Не подходи

Неизвестно, как я добрался до двери квартиры. В висках пульсировало, словно кузнец молотом долбил по размягшему от жара металлу. Именно так я ощущал свою голову, и помимо того всё вокруг кружилось и вертелось вокруг одного и того же эпизода. Сознание мутилось от всплеска эмоций и переизбытка адреналина. Эта любовь, эта тварь, это жуткое чувство, обдающее кипятком боли моё сердце, действовало по извращенной садистской методе, как истинный мастер пыток - наживую. Так, чтоб пробирало до паники, медленно так, до диких страданий, отчаянных криков, до глубоких кровоточащих шрамов, которые невозможно вылечить. Так плохо мне ещё не было, как-будто меня избили до кровавого месива, но только изнутри, а сердце жгло огнем. Я сам не понял, когда стал царапать рукой грудь, чтобы избавиться от живьем сгорающего куска мышц. Стало страшно, потому что я не знал что происходит и почему я так кошмарно себя чувствовал. Затем кислород перестал поступать в лёгкие и я судорожно хватая воздух ртом, отключился, провалился в темноту и через секунду включился. Точнее не сразу, а сперва услышал суету и громкую брань, затем ощутил пару обжигающих, а потом и саднящих, пощечин. И потихоньку приоткрыл глаза. Казалось меня придавила огромная бетонная плита и сейчас я с трудом еле-еле смог собрать мозги в кучку и начать двигать конечностями. Поднял руки и потрогал своё лицо, замычал от колоколов, всё ещё надрывающихся в голове, и осмотрелся вокруг. Напротив, упираясь коленом и одной рукой в плиту лестничной площадки, аки рыцарь, сидел бледный Витька и напряжённо всматривался в мое лицо.       - Ты чего, Вить? - ухмыльнулся я и прибавил с глупой и не к месту, как я потом осознал, лыбой, - так нравлюсь? За это мне мгновенно прилетела пощечина, звонкая, жалящая, сильная настолько, что голову чуть не свернуло назад. Витька поднялся с места и отвернулся, а я уцепив ударенную щеку рукой, прошипел:       - Какого черта ты творишь? И так хреново, и ты тут руки распускаешь. А ещё друг называется, - пытался я отшутиться, но получалось зло и колко. Витька резко повернулся и ухватив за ворот поднял на ноги мою тушку, встряхнул и впился взглядом, пробирающим до костей:       - Заткнись лучше, не зли меня! Иначе я тебя прямо здесь отделаю, - и влепил ещё одну пощёчину по другой щеке, повторно встряхнув, как мешок с опилками. - Я выбью из тебя эту дурь!       - Это не дурь, Витюш, это всего лишь сука-любовь, - нервно рассмеялся. Наконец, меня пробрало и слёзы потекли по лицу. Витька куда-то бесцеремонно потащил мое обмякшее, до стыда ослабевшее тело, чем сильно удивил:       - Куда ты меня тащишь? Просто возьми мои ключи и открой дверь, - Витька остановился и покосился на меня с сомнением, будто я сейчас дичь сказал. - Что? Ты оглох что ли?       - Это не твоя квартира, - я устало посмотрел назад и оторопело вытаращился на дверь в квартиру Егора. Ноги чуть дрогнули. Я обратился к замолкшему Витьке, - Это как? Я же хотел домой... а пришёл сюда. Я ничего не соображаю. Витька, я что с ума сошёл? Бля-а, я не хочу ебнуться, - и схватил друга за руку.       - Не беспокойся, истерик, тебе это и не грозит. Ты такой с рождения, - зло буркнул Витька, - на мою беду. Пошли горе, ты, мое. Вправить бы тебе мозги на место, да, боюсь, зашибу нахрен. Я шёл молча, как всегда эмоционально переваривая тот компот чувств, что полностью поглощали всё моё существо. И как я вышел таким дефективным: слишком много думал обо всех мелочах, слишком много чувствовал, когда требовался холодный расчет. Витька это умел. Он умел сосредотачиваться на главном, умел контролировать всю ту сумасшедшую вьюгу эмоций, которую я наблюдал в отражении его пронзительных глаз. В моём же случае, внутреннее состояние было сравнимо с океаном, и неизвестно, что от него ожидать: то ли цунами всепоглощающей любви, то ли разрушительных штормов яростной ревности, то ли опустошенные после бущующих пылких волн берега с отчаянием и аппатией.       Постоянно пребывая на грани, я, весь из себя ранимый, совсем измотался сам и угнетал окружающих, дорогих мне людей. Но прекратить, приказать себе забыть, не любить, не чувствовать просто не мог. Тело и душа отказывались подчиняться разуму, и эта внутренняя борьба разрушала день за днём, час за часом, минута за минутой. И сегодня случилось то, что должно поставить точку, окончательную и жирную, выжечь любую крупицу надежды на осуществление мечты. И вроде бы всё должно встать на места, ведь как не рвись, а из накатаной колеи не выбраться. Инстинкт самосохранения сговорился с сознанием, решив спасать то, что осталось от обычного парня по имени Ромка, но поздно.       Отравление произошло раньше, чем я думал и потому избавиться от яда уже невозможно и нереально. Слишком поздно. Раз за разом прокручивая сцену, развернувшуюся полчаса назад, пришлось признать, что права была Ленка, когда выплёвывала мне в лицо обидные, ранящие душу слова. А всё дело было в чём? В том, что я попёрся к Гришке в гости и по пути встретил разлюбезнейшую Леночку "батьковну", ибо имени ее отца я так и не запомнил: то ли Арнольд, то ли Альберт. Для меня не принципиально. Она выплыла из ближайшего магазина, "словно пава" - огрызнулось сознание, вспомнив сказку Пушкина про царевну-лебедь.        "Леблядь!" - исправил я сам себя и фыркнул. Она меня тоже приметила и замедлила шаг, перейдя на эдакий "кошка-стайл". Куда уж прекраснее! И так хороша. Леночка улыбнулась. Радостно и мило так, как змея своей будущей, тупо пялящейся на нее, жертве. Жертвой оказался я сам. Она остановилась напротив меня, красавица в своём отвратительно-очаровательном лёгком летнем платье, выгодно облегающем. Я невольно выпрямился, хотя выпячивать было и нечего, а что можно, то стыдно. Леночка окинула томным взором мою "жалкую и ничтожную личность" , хорошо что не сплюнула под ноги, и произнесла:       - День добрый, наверное.       - И вам не хворать, - усмехнулся я. - Э, я пожалуй, пойду, а иначе быть беде...       - Паяц, - презрительно бросила Леночка и тряхнула копной густых волос, отбросив их за спину. - И долго ты собираешься вокруг Егора крутиться? Поимей совесть, Ромочка.       - Ты о чём это? Мы с Егором просто друзья, - изобразив равнодушие процедил я, и таки скрипнул зубами. - Если тебе что-то померещилось, то это не моя проблема.       - Верно говоришь. Только ты становишься проблемой Егора, - она ткнула острым ногтем указательного пальца мне в грудь. Я не сводил взгляда с ее лица, пытаясь разгадать, о чём она может знать. - Ты же не хочешь, чтобы про вас узнали. Серый, тот вообще не поймёт.       - А ты значит так беспокоишься за Егора? Зря беспокоишься. Если есть слухи, то они полная чушь.       - Не придуривайся, Ромочка. Я ведь знаю, что у вас больше, чем дружеские отношения, - на этих словах я побледнел и внутренне сжался. Она заметила моё волнение и сказала с улыбкой, - правильно ты подумал. Я всё видела, но и до этого поняла. Догадывалась. Это же просто отвратительно и гадко. С тобой, допустим, всё ясно, но Егора в это не втягивай. Он просто оступился. И жалеет об этом. Если ты так его "любишь", - мерзко пропела она последнее слово, чувствительно била по больному, втаптывала в грязь все мои чувства. Зараза. Леночка оглянулась и добавила, понизив голос, - я хочу, чтобы он был счастлив и ты тоже. Не втягивай его во всё это. Егор - нормальный парень, и любит меня. И он мне в этом признался, у меня дома, после всего, что у нас было, - уверенно так забивала гвозди острой боли в мое сердце, - а тебе? Он тебе говорил, что любит? Ему нужна семья, нормальная семья. И я могу дать Егору всё: любовь, семью, и детей. А ты можешь?       - Нет, - выдавил я с горечью, проскрипел, признавая ее правоту. Я не мог дать Егору всего этого. Ничего, кроме всего себя, без остатка, без сожалений, и безграничную, как мне казалось, любовь. Леночка взбодрилась, услышав мой ответ и обрадовалась, чувствуя свою победу. Она сделала вид, что сожалеет и положила свою руку мне на плечо, подавляя морально.       - Правильно. Поэтому отпусти его. Оставь Егора в покое. Или в конце концов он тебя возненавидит, - я вздрогнул и вопросительно взглянул на неё. Чтобы закрепить полученный результат, Леночка, погладила меня по щеке, с отвратительным превосходством и притворной жалостью во взгляде. Вот уж чего я точно не хотел видеть: как она меня жалеет. Стало противно от неё, от самого себя, от её ранящих сердце слов, до тошноты и внутренней дрожи. Но не признать правоту не мог. Пусть она это и говорила, чтобы выцепить для себя Егора.       - Он так сказал? - вспомнил я ее слова. Она вздернула аккуратные бровки в вопросе. Зачем мне это знать? Но я всё же уточнил, - ну, что он жалеет?       - Конечно, жалеет, - подтвердила она, и кивнула для наглядности. - Если бы не жалел, то не спал бы со мной. Верно? Вы просто заигрались. И сейчас всё можно исправить. Пойми же, Егор меня любит, а я его. И у нас всё классно. Зачем ты ему?       - И то верно, - натянуто рассмеялся я. И тут меня накрыло, я развернулся и пошёл домой, забив на всё. Она что-то крикнула вслед, но я уже не слышал. А потом очнулся у двери Егора, а надо мной Витька нависал. Мы добрались до моей квартиры, у двери которой столкнулись с моей матерью. И началось... Оказалось, что она стала невольной свидетельницей "ссоры" с Ленкой на улице и решила, что я мучаюсь от неразделённых чувств к этой "зарвавшейся наглой особе". Мы с Витюшей не стали ее разочаровывать и что-то объяснять. Вообще-то, я плохо помню тот момент, это Витька всё уже позже рассказал. И как я рвался к Егору, а он всё-таки не сдержался и вмазал мне. Я же тогда орал, что мне "похуй!" И что мне нужно увидеть Егора, лично, с глазу на глаз поговорить. Материл Витьку. Всё это произошло в моей комнате и мама всё слышала и поняла по-своему: что у нас, - Егора, Леночки и меня, - любовный треугольник. И, вроде как, мы девушку поделить не можем. Но главное, что мама уяснила совершенно верно - это то, что я умирал от любви и "пропадал на глазах". Она уговаривала всё забыть и продолжать жить, как прежде: мол, девчонок еще много в жизни будет. А я не мог "как прежде", не мог "забыть", не умел так.        Витька молча наблюдал за этой фантасмагорией и абсурдом в нашей квартире и пыхтел от злости в сторонке, набычавшись. Он переживал всё в себе, не выставляя на всеобщее обозрение. Ничем хорошим всё это закончиться не могло, и, хлопнув дверью, я заперся на своей территории - в комнате. Что-то не давало покоя, и из-за этих странных ощущений нехватки чего-го важного, упущенного из вида, я не находил себе места и метался по комнате. Потом затих, забившись в уголок комнаты, между кроватью и окном. Так не могло продолжаться дальше, не могло же... В дверь комнаты постучали. Потом снова. Пришлось встать и открыть. Мама, с обеспокоенным взглядом, молча протянула смартфон, и, как только я его забрал, ушла. Тихо простонав, ткнулся лбом в закрытую дверь. Что ж я за ушлёпок-то такой. И вдруг осознал, что Витьки не было ни слышно ни видно. Психуя и убегая к себе, я забыл про него. А теперь непонятно с чего разволновался. Сдержав порыв, бросится его искать, - так непривычно кинуться искать друга, ведь он обычно всегда рядом, - набрал ему сообщение: "Ты где?" Аппарат в руке тут же завибрировал.       - На кухне, - спокойно ответил Витька, как только я принял "вызов".       - Что ты там делаешь?       - Какое это имеет значение? Ты решил побыть один? Так будь, а я подожду, - Витька кашлянул в трубку, помолчал и продолжил, - Ром, я переживаю за тебя... какого хрена ты делаешь с нами? Ты слышишь?       - Угу, - захотелось убиться об стену.       - Так позови же меня, ты, идиота кусок! Сколько можно ждать? - прорычал он в трубку. - Я тут всю задницу отсидел.       - О, черт, прости. Ты придешь? - однако, связь прервалась. А за дверью послышались шорохи, шаги и тихие, еле различимые, голоса Витьки и матери. Стало стыдно, в очередной раз, что я истерил, как эгоистичный недоносок, а все вокруг на цыпочках ходили, оберегая мою ранимую психику. Как никогда, прочувствовал себя полным ушлёпком: ни мозгов, ни характера, одна рожа смазливая, хотя в моём случае - это скорее беда, а не преимущество и положительный бонус. Но сегодня ничто не помешало мне отхватить щедрых "люлей" от друга. Витькины пощёчины до сих пор напоминали о себе: щёки всё ещё пекло, также как и удар в бочину, прям под ребра. Похоже, я его всё же достал. Неясное беспокойство тревожным звоночком оповещало, что такими темпами я потеряю всё, в том числе и друга.       - Ну? Прошёл припадок-то? - первое, что спросил Витька, как только переступил порог. - Что там снова произошло? Промчался мимо меня у подъезда, чуть не сшиб с ног, и не реагировал ни на что. Знаешь, если бы не твоя мать...       - То что? Прибил бы? - усмехнулся совсем не весело. - Вить, я совсем долбоёб, да?       - Ещё какой, - он даже глазом не моргнул. Витька скрипнул зубами и его желваки задвигались, обещая новых пиздюлей.       - Хах, хоть бы соврал, - занервничал я сильнее прежнего, и сам себе удивлялся, не желая сейчас отпускать его, но всё же промямлил, - слушай, тебе бы домой, отдохнуть и всё такое. Не переживай, поломает маленько и всё нормально будет. Раньше же как-то получалось. Постараюсь взять себя в руки, я не должен зависеть от тебя...       - Это ты себя уговариваешь? - прервал Витька и встал напротив, прислонившись к стене плечом, зеркально отобразив мою позу. Он нахмурил брови. - А я может хочу, чтобы ты от меня зависел. Чтоб дышать не мог без меня.       - Реально псих.       - Как и ты, - согласился Витька совершенно серьёзно. - Ром, я ведь не шучу. Забей на всё. Это ненормально: вот так пропадать. Ты о себе подумай, о матери своей... Будь со мной? Дай мне шанс.       - Мы говорили об этом, - Витька пугал этой своей одержимостью. Он никак не отпускал, ни на секунду. Перекрывал кислород. И я его понимал отчасти: меня тоже ломало без Егора, но принуждать Буранова никто не собирался. Или же я просто рано сдался? Может стоило попробовать поговорить с Егором? Но слова Ленки убивали всякую надежду. Она была права, и он действительно хотел нормальной жизни, нормальной семьи, которой я не мог его обеспечить. И выхода нет, как принять реальность, подавить чувства, спрятать глубоко внутри.        Просто быть, жить. Ужасные перспективы жалкого существования, зато всем хорошо и спокойно. Но для чего это всё, если нет самого главного. Как автомобиль без топлива. Можно уступить, согласиться с Витькой, но он сможет получить крошки от главного блюда, так и не сумев насладиться им полностью, так как хочется. Я же не мог частями любить, и отдавался чувствам полностью, и сгорал. Витька мне самый родной и близкий человек, несмотря на его поведение. Я посмотрел на его замученное, усталое лицо, с синевой под воспалёнными глазами и готов был провалиться под землю от угрызений совести.       - Тебе необходимо отдохнуть, - вынес я вердикт и потрепал его волосы надо лбом. - Бедняга, угораздило же тебя.       - Да, тут ты прав, - он наблюдал за моими движениями. - Угораздило же меня. Всю душу ты мне вымотал, сволочь. Я же постоянно о тебе одном думаю, а ты на этом... зациклился, и не видишь вокруг. Не могу с тобой и без тебя не могу, - он говорил и не мог остановиться, всё сильнее распаляясь, - глаза закрываю, а один хрен тебя вижу, и днём и ночью. Боюсь, я, Ромка, боюсь, что сорвусь. Я ж не железный.       - Вить, ты это, успокойся, - я разволновался и, утащив за собой вглубь комнаты за руку, как ребенка, усадил на кресло. Опустил свои руки ему на плечи, успокаивая, - всё наладится, обещаю, что постараюсь...       - Что? "Постараешься" что? - Витька насторожённо уставился исподлобья.       - Начинается, - протянул я, осознавая, что он сейчас начнёт цепляться за любую возможность обратить ситуацию в свою пользу. - Не надо меня в угол загонять. Понимаю, что тебе тоже плохо, но...       - Нахрена мне твоё понимание? Всё, хватит с меня! - рявкнул и оттолкнул мою руку, зло зыркая. И продолжил сетовать на жизнь, - Ты мой, так всегда было, пока ты этого урода не встретил. Как я мог проследить? Надо было раньше это сделать. - Сделать что? - просипел я, глупо улыбаясь. Видеть Витьку в таком состоянии раньше не приходилось. А помятуя о его заскоках и выходках, особенно произошедших накануне, стало и вовсе не по себе. В глубине души, я несказанно радовался, что мать дома. Хотя кто его знает, на что способен друг, доведенный до отчаяния. Он мог прямо сейчас завалить, а я и сопротивления не смогу оказать. Ведь не раз приходилось удостовериться в преимуществе Виктора по силе. Представив всё в красках, я невольно сглотнул, превозмогая нервный спазм и неловкость. Витька это приметил, моё смущение и опаску, и улыбнулся.       - Я говорю про то, что надо было раньше признаться. А ты что подумал? - он склонил голову и произнёс, - что нам делать? Как зараза какая-то. Я будто болен... Как ты? Тебе лучше? Не разобравшись сразу, о чём он, я удивился, а потом озарило, что его беспокоило.       - Лучше, лучше, - кивнул, продолжая пялится на сгорбившегося в кресле Витьку. - И всё же, тебе надо отдохнуть. За меня не беспокойся, как-нибудь переживу. Честно, Вить, никаких глупостей с моей стороны не будет. Кое-как мне удалось уговорить и выпроводить Витьку домой. Он всё сомневался и хотел остаться, но его болезненное состояние повлияло на то, чтобы не поддаться жалости и не оставить его рядом. Ему противопоказанно находится в моей разлагающей душу компании. Позволить ему и дальше опекать такого мучающегося чувствами придурка, как я, просто напросто эгоистично и подло. Да и на меня самого общество Витьки действовало удушающе, эти его чувства и печальные, полные надежды взгляды заставляли считать себя последней сволочью.       Вроде бы, чего тебе, Ромка, еще нужно? Вот классный парень, бери готовенького, но хрен там! Долбанная любовь никак не выветривалась из башки, из сердца, бродила по венам, и никакие очищающие системы и клизмы тут не помогут. Я хмурился, провожая взглядом ссутуленную фигуру удаляющегося от дома Виктора и ненавидел себя. С матерью, остаток дня, я разговаривал короткими обыденными фразами, а она по-тихому следила за мной, но в душу не лезла, решив, что так будет лучше. Следующий день мы развлекались с Гришкой: видимо, они с Витюшей сговорились "пастИ" неразумного и психованного "Ромочку", аки "прЫнцессу". Я делал вид, что мне охрененно весело и даже натягивал улыбку, отчего скулы к вечеру сводило. Они тоже делали вид, что всё хорошо. Так мы дожили до дня рождения, которое провели в тесном кругу: я, как само собой разумеющееся "недоразумение", Витька, и Гришка, который нас удивил, притащив на моё скромное мероприятие свою девушку. Девушку, ептель-фортель!       Это действительно стало сюрпризом и сперва мы с Витькой ему не поверили и посмеялись. Однако, она подтвердила его слова поцелуем. Девушка оказалась своей в доску и веселила нас весь вечер, несмотря на отрешенный вид со скучающим взглядом, выкрашенные в чёрный цвет волосы, с фиолетовыми и красными прядями, подведёными темным карандашом зелёными глазами, и черный юмор. Мне она понравилась и я незаметно показал ему большой палец, одобряя выбор. Гришку ухмыльнулся в ответ и показал язык. В итоге, всё прошло неожиданно замечательно. Подарки мне подарили заранее, несмотря на мои протесты. Тысячу раз поздравили с совершеннолетием, а Гришка предложил пойти и купить ему сигарет. Придурок. Витька проводил, как верный рыцарь до подъезда, мы пожали руки и разошлись. Я поднялся по ступенькам до своего этажа, под нос напевая прилипчивое: "Моя любовь на пятом этаже, почти где луна. Моя любовь, конечно, спит уже. Спокойного сна."* Постоял у своей двери, раздумывая: "А не подняться ли к нему? Или же забить на всё?" Но, побившись тихонько о стену подъезда лбом, все же открыл дверь и вошел в квартиру.        На пороге, щелчком переключателя и врубая свет в коридоре, меня встретила обеспокоенная мама, молча окинула меня внимательным взглядом и кивнула сама себе, словно удовлетворившись увиденным. Затем развернулась и пошла спать. Миссия выполнена, всем разойтись. Я вздохнул облегчённо, и отбросив наползшую на глаза чёлку, которую принципиально решил не стричь, назло врагам, посмотрел в зеркало. Ну, нормальный такой парень, совершеннолетний, между прочим, с грустными голубыми глазами, бледным лицом и по-детски пухлыми щеками. Зрелище не для слабонервных. На этом моменте, вступило в силу принятое мною незамедлительное решение о крепком здоровом сне, как и советовал на прощение Гришка. Поэтому я прошел в комнату и мгновенно вырубился на кровати. На следующий день, ближе к обеду, на кухне меня встретила мама. Хмурая и молчаливая, она жарила оладьи, громко постукивая половником по краю чашки. Напряжение в воздухе нарастало и, наконец, мама повернулась в мою сторону и сказала:       - Рома, нам нужно серьёзно поговорить, - я поперхнулся оладушком, который стащил с тарелки и вытаращил на неё глаза. Она вздохнула и заявила, буквально выбив почву из под ног: - Завтра приедет отец.       - В смысле? Какой отец? - присев на табурет, не сводил ошарашенного взгляда с матери, посерьезневшей вмиг.       - Твой отец. Завтра он приедет. Мы с ним созвонились и пришли к общему решению, - новости огорошили. Созвонились? Она ж его терпеть не могла. И вообще, откуда она узнала его номер? И, главное, зачем? Зачем он приедет? И почему я не знал?       - Потому что тебе нужна помощь, - ответила она на мой вопрос, догадавшись по одному лишь взгляду. Она вздохнула, - потому что я не знаю, как тебе помочь, и не могу справиться одна. Наверное, пришло время тебе сменить обстановку.       - Сменить обстановку? - как идиот, повторял я её слова. Она всхлипнула, пустив в ход тяжёлую артиллерию -слёзы - это всегда действовало на меня. Видимо, применение таких приёмчиков было у нас с мамой в крови.       - Да, сменить обстановку. Поедешь к отцу, развеешься, - а вот эта новость неожиданно оказалась болевым приёмом. Я аж поморщился и заерзал на табурете.       - Мам, а учеба как? Я только поступил...       - Не беспокойся, отец всё уладит. Он уже с кем-то там созванивался. Оказывается, у него знакомый есть в твоём институте...       - Хах, - я продолжал тихо охреневать, не находя слов и просто свалил в комнату, чтобы обдумать свалившееся на голову "счастье".