Чужие имена, чужие лица

      Он знает, что воздуха осталось всего на полчаса, не больше.       Ему всегда нравились истории о древних царях, которые возводили огромные усыпальницы. С пышными церемониями запечатывали собственные истлевающие тела в каменных храмах, призванных напоминать будущим поколениям о величии властителей.       Теперь бесполезная груда металла стала его собственным саркофагом. Стальной гроб, смятый давлением на дне озера, но еще хранящий остатки кислорода. В этот момент Лэнс проклинал технику, которая выдержала падение на дно. Лучше бы обшивка треснула сразу. Лучше бы он умер, захлебнулся ледяной водой, или тело расплющило давлением, кусками остова… что угодно, только не томительное ожидание собственной смерти.       Они были обречены. Ровно в тот момент, когда лед треснул, когда жадные темные воды озера поглотили их и увлекли на дно.       А, может, они оказались обречены еще раньше, когда прибыли на эту чертову планету. Когда решили разрабатывать ее недра. Медленно уничтожать во славу энергии и корпорации.       И планета отомстила им.       Теперь всесильный хозяин безвольным мешком обмяк на своем сидении. Лэнс не прикасается к телу отцу, и без того знает, что он мертв. Как и пилот — но тому повезло, он крепко приложился головой во время падения и не пришел в сознание.       Дыхание Лэнса редкое и поверхностное. Он знает, что осталось немного.       Он садится в угол небольшого помещения, не обращая внимания ни на мертвые тела, ни на головокружение. Бесполезная рация болтается у левой руки пилота. Молчащая и такая же мертвая, как люди. Сигнал не может прошить водяное пространство. Да и если бы мог? Никому не пробиться сквозь километры воды. Никому не спасти их.       Так ты хотел умереть, Лэнс? В тишине и одиночестве. И только темные силуэты огромных туш мелькают на еще работающих приборах. Или это уже галлюцинации?       Местные глубоководные киты — вот и вся твоя компания, Лэнс. Траурная процессия на твоих похоронах. Будут ли они плакать о тебе? Ты ведь пришел уничтожать их дом. Ты — сын своего отца, как бы ни пытался это отрицать.       Но Лэнс не хочет сопротивляться. Он не хочет умирать, отчаянно, до слез, до сжатых кулаков. Наверное, поэтому он и держится дольше отца, мирно потерявшего сознание. Для Мэйсона Харта оказалось слишком большим ударом, что его может что-то уничтожить. Он не властен над всем.       Лэнс никогда не хотел власти. Он хотел движения. Поэтому теперь сидит в покореженном металлическом аппарате под толщей воды и ждет смерти.       Никто никогда их не найдет. Никто никогда не узнает, о чем были последние мысли людей в саркофаге с иссякающим воздухом.       Но Лэнс Харт не может сдаться. Он отчаянно цепляется за редкие, все более поверхностные и натяжные глотки воздуха.       Он достает из кармана старомодный блокнот и ручку. У него не хватит сил написать что-то большое, да он и не хочет.       Никто никогда их не найдет. Их тела начнут медленно гнить, истлевать. Возможно, в какой-то момент обшивка все-таки не выдержит и пропустит благословенную воду. Их кости станут илом на дне озера. Их души превратятся в сны китов.       Никто никогда их не найдет. Но Лэнс Харт просто не может умереть, не оставив послание сестре. Пусть даже она его не прочтет.       Несколько слов — последнее, на что он способен. Лэнс наконец-то облокачивается на металлическую стенку и расслабляется, положив блокнот рядом с собой. Он прикрывает глаза, чтобы больше их не открыть. Но последними картинками на сетчатке его глаз отражаются исполинские силуэты местных китов, плавно разрезающие толщу воды. Ему кажется, он слышит их песню.       «Прости, Мэл».