Неживая, Немертвый

Когда фон Кролок вошел в гостиную, небрежно стряхивая с плаща налипшие на черный бархат снежинки, Герберт нарочито медленно оторвал взгляд от книги и с любопытством воззрился на отца. — Интересно, сколько раз я еще должен повторить, чтобы ты сидел, как подобает? — осведомился граф, бросив выразительный взгляд на юношу, который лежал поперек дивана, забросив стройные ноги на обитую гобеленовой тканью спинку. Длинные золотистые волосы Герберта — предмет его особенной гордости — водопадом струились вниз, самыми кончиками прядей касаясь дорогого ковра. — Это и мой дом тоже, — беспечно заявил юноша. — Так что я имею полное право сидеть, стоять и лежать здесь так, как мне хочется. — Ожидать ли мне, в таком случае, что еще через пятьдесят лет ты, оправдывая народные байки, начнешь висеть на потолочных балках вниз головой, завернувшись в плащ, подобно летучим мышам? — проходя мимо дивана, граф неуловимо быстрым движением схватил сына за щиколотку и дернул, заставив Герберта с коротким возмущенным воплем свалиться на ковер. Фон Кролок без труда подхватил выскользнувший из рук сына том. — Вижу, тебя занимают труды этого кенигсбергского чудака? Рекомендую почитать сочинения Кальме. В его измышлениях куда больше смысла. (1) — И меньше веселья, — энергично запротестовал Герберт, поднимаясь с пола и поправляя растрепавшиеся локоны. Выказывать отцу недовольство он, немного подумав, не стал, ибо это было занятием заведомо бесполезным. Старший вампир в ответ на все его претензии, как и всегда, скажет, что он, дескать, изначально просил сына сесть, как полагается, а коль скоро Герберт не пожелал к его пожеланию прислушаться, пенять ему следует исключительно на себя. — Твой Кальме попросту скучен до зевоты, а Абронзиус, с его одержимостью, хотя бы забавный! Как думаешь, он встречал хоть одного вампира по-настоящему? — Высшего, полагаю, ни разу. А низших, определенно, встречал, — фон Кролок задумчиво провел пальцем по корешку книги и аккуратно водрузил ее на низкий столик около дивана. Расположившись поближе к пылающему камину, граф протянул руки к огню. Пламя никогда не согревало по-настоящему, но даже иллюзорное тепло было приятным. Как всегда после воззвания, заставлявшего Кролока раз за разом воскрешать призраки давно отгоревших чувств, связывающих его с теми, чей прах давно уже истлел, внутри появлялось тянущее желание вновь ощутить себя живым. Чтобы отогнать это неприятное в своей несбыточности стремление, граф внимательно посмотрел на свои руки: длинные серовато-бледные пальцы, унизанные дорогими перстнями, заострившиеся ногти, больше напоминающие когти зверя, и трупная чернота под ними. Такие руки не могли принадлежать живому человеку. Да и сам граф давно уже не жив, что бы ни нашептывали ему собственные, откликающиеся на зов эмоции. — Что-то ты даже для себя сегодня слишком мрачный, — Герберт присел на корточки возле отцовского кресла и накрыл его ладонь своей, заглядывая в глаза. — И холодный. Я думал, после трапезы ты будешь повеселее! Вообще, мог бы и поделиться, вместо того, чтобы меня отсылать. — А кто тебе сказал, что я ел? — осведомился фон Кролок. — А что, нет?! — от искреннего изумления Герберт даже глазами захлопал, слегка приоткрыв рот, в котором сверкнули чуть удлиненные клыки. — Я был уверен, что ты давно уже выпил эту глупую смертную, которая в прямом смысле слова прибежала к тебе сама. Отец, честно скажу, во-первых, я тебя в который раз не понимаю… И, во-вторых, в нынешней ситуации это меня пугает. Надеюсь, ты не собираешься тащить это костлявое чудище на бал? — Не думаю, что наши гости оценили бы угощение подобного сорта, — Кролок перевел взгляд на лицо сына, на котором любопытство, негодование и удивление причудливо слились воедино, образуя крайне забавную, с его точки зрения, гримасу. — Если уж на то пошло, не думаю, что его оценил бы я сам. Фрау Дарэм, некоторым образом… малосъедобна. Граф поймал себя на том, что очень медленно и тщательно подбирает слова, пытаясь самому себе объяснить, что же с этой конкретной смертной было не в порядке. А «не в порядке» было многое. Во-первых, к пряному, терпкому запаху ее крови примешивалась горькая нотка тлена. Весьма похоже после сытной трапезы пах Герберт, по мертвым жилам которого бежала горячая, живая кровь. Вот только Нази Дарэм, в отличие от него, вампиром совершенно точно не была. Во-вторых, ее реакция на зов откровенно озадачивала — казалось, вместо положенного успокоения и туманящего разум удовольствия он вызывал у женщины странную злость и ощутимую душевную боль. И, наконец, в-третьих, во время обеих их недолгих встреч, фрау Дарэм вела себя откровенно противоречиво. Она с первых секунд безошибочно узнала в фон Кролоке вампира, но, казалось, ее это открытие не слишком напугало. Скорее уж, раздосадовало и взволновало. Более того, в общении с ним женщина позволяла себе слова и действия, по своей опрометчивости граничащие с сумасшествием. Близко подходить к постоянно жаждущему человеческой крови немертвому, обладающему недоступной смертным скоростью и силой, поворачиваться к нему спиной, в конце концов, бесцеремонно хватать его за плащ, без раздумий прячась за ним от посторонних взглядов… И даже на обывательское невежество все это списать было невозможно. В итоге у графа сложилось стойкое ощущение, что фрау Дарэм на факт его принадлежности к вампирам попросту наплевать. А еще его не покидала уверенность, будто она что-то ищет. Всякий раз, когда Нази подходила на опасно близкое расстояние, она впивалась в его лицо пристальным, почти немигающим взглядом, словно силилась разглядеть что-то, о существовании чего сам фон Кролок понятия не имел. Он даже не мог сказать, развлекает его сложившаяся ситуация или, напротив, раздражает — Дарэм была обеспокоена, но не испугана; неосторожна, но не «очарована»; жива, но явственно пахла смертью. И все это отбивало у Кролока аппетит, словно некое туземное блюдо, приготовленное из совершенно незнакомых, а потому не вызывающих доверия ингредиентов. — Что, еще малосъедобнее, чем прошлогодний крестьянин?! — фальшиво ужаснулся Герберт. — Разве подобное вообще возможно?! Граф ответил сыну тяжелым, недовольным взглядом. С крестьянином действительно получилось не слишком хорошо, однако в прошлом декабре в деревне, как назло, из-за снегопадов застряло около десятка послушников одного из католических орденов во главе с приором, и спускаться в поселок стало решительно невыносимо. Обилие священнослужителей и их песнопений вызывало у фон Кролока давно, казалось бы, забытую мигрень даже на расстоянии в несколько миль, так что особенно выбирать не приходилось. И пускай жертва была не из лучших, а самому Кролоку довелось испытать в процессе охоты массу неприятных ощущений, жители поселка наглядно убедились, что даже толпа церковников неспособна изменить заведенный порядок и помешать графу забрать кого-то из местных. — Я, кажется, просил не напоминать мне об этом, — ровным голосом заметил он. — Я бы и рад, да как такое забыть?! — юноша, явно желал взять реванш за позорное изгнание с дивана. — Клянусь, в этом бородатом плебее спирта было больше, чем крови! Некоторые из гостей к концу бала едва стояли на ногах и… — Герберт, — единственное оброненное Кролоком слово прозвучало настолько холодно, что продолжать юноша не рискнул, «позабыв», впрочем, стереть с лица ехидную усмешку. — Умолкаю, умолкаю! Думаю, я еще успею до рассвета навестить ближайший городок, — сказал он, проворно поднимаясь с ковра и поправляя полы щегольского серебристого камзола. — Ты был там лишь в прошлом месяце, — неодобрительно заметил граф. — И ты прекрасно осведомлен о своем графике: не больше трех смертных за полгода. Так что изволь потерпеть. До бала осталось десять дней. К тому же светать начнет всего через полтора часа. — Прошлый месяц считать нельзя! — Герберт капризно поджал губы, став еще более похожим на того подростка, коим он перестал быть более века назад. — Потому что тогда я вовсе не ел, а был занят удовлетворением иных потребностей. В отличие от тебя, меня все еще интересуют не только интеллектуальные, но и чувственные удовольствия. О «чувственных удовольствиях» сына фон Кролок был осведомлен даже лучше, чем ему бы того хотелось. Еще при жизни отдававший предпочтение представителям своего пола, Герберт время от времени уходил развлекаться с каким-нибудь очередным смазливым юношей в ближайший крупный город. И граф не имел бы ничего против, если бы абсолютно не умеющий держать себя в руках виконт время от времени в пылу любовной страсти не впивался клыками в шеи своих любовников. Отлавливать и уничтожать новообращенных вампиров приходилось Кролоку, поскольку сам Герберт, прекрасно зная об опасности, которую они представляли для ведущего закрытую жизнь вампирского сообщества, так и не способен был заставить себя сделать это. Отлично приучившись пить кровь, виконт испытывал перед процедурой обезглавливания тел некий иррациональный ужас, который он тщательно пытался замаскировать под легкомыслие и капризность нрава, не желая признавать собственную слабость даже перед отцом. — Я сказал, нет, — никак не отреагировав на требовательный тон сына, все так же спокойно ответил граф. — Лучшее, что ты сегодня можешь сделать — это привести себя в порядок и отправиться в склеп. А о твоих развлечениях и их последствиях мы еще побеседуем, можешь не сомневаться. Прошипев себе под нос ругательство, абсолютно недостойное графского сына, Герберт фон Кролок обиженно покинул гостиную, оставив хозяина замка в одиночестве любоваться причудливой игрой пламени в жерле камина.

***

Три дня спустя, стоя у окна замковой башни, граф фон Кролок сосредоточился, осторожно снимая зов с нити, связывающей его сознание с разумом Магды. Нить эта успела окрепнуть достаточно, чтобы продержаться еще пару лет — в этом году девица ему не понадобится, зато, когда придет время нового бала, он сумеет найти потенциальную жертву, даже если она внезапно решит покинуть поселок, что, впрочем, было очень маловероятно. Частый перестук сердца Магды, еще секунду назад отчетливый настолько, словно она стояла прямо перед ним, постепенно затих, отдаляясь. Пару недель девушка будет немного не в себе, помучается от головной боли и приступов дурного настроения, но это, в сущности, смехотворная цена за целый год жизни, который только что подарил ей граф. Он сам когда-то был готов отдать куда больше за еще несколько ударов живого сердца, за лишний час, проведенный под дневным небом. Вот только Кролоку подобного рода сделок никто и никогда не предлагал. Граф потянулся к следующей не нужной ему нынче нити и от неожиданности отшатнулся назад, инстинктивно вскинув руку в защитном жесте, дабы прикрыть лицо. Помедлив немного, Кролок нахмурился и вновь аккуратно коснулся связи между ним и фрау Дарэм в попытке понять, чему именно он стал свидетелем минуту назад. И снова то же ощущение, будто он очутился в самом центре бушующего пожара — графу показалось, что он даже чувствует на губах привкус сухого, горького пепла. Ненастоящее, но почти ощутимое пламя закручивалось вокруг него, грозя спалить дотла и заставляя нить ментальной связи отвратительно пульсировать. Ничего нельзя было различить в этом раскаленном хаосе — кругом был лишь огонь, обжигающий его собственный разум. И если могла быть в этих ощущениях еще большая странность, заключалась она в том, что в ответ на вторжение, навстречу графу пришел явственный отклик, словно… Словно Нази Дарэм, вопреки всем законам здравого смысла, сама пыталась воззвать к графу фон Кролоку. Это становилось и впрямь занятно. Так и не разобравшись в том, что, собственно, происходит, но ощущая твердое намерение прояснить для себя этот вопрос, резко переменивший первоначальные свои планы фон Кролок хмыкнул и, так и не сняв зова, шагнул.