Неживая, Немертвый

Горячая вода не помогла, как не помогло выцыганенное у скупердяя Йони красное вино с пряностями. И даже чертов чеснок, который, по мнению местных, был универсальным лекарством, как от вампиров, так и от болезней, оказался бессилен. К исходу первого дня после столь неудачной прогулки на свежем воздухе ощутив недвусмысленные признаки недомогания, Нази, на чем свет стоит проклиная нежить, выгнавшую ее босой и раздетой на мороз, еще надеялась, что дело обойдется тривиальной простудой. Однако к вечеру второго дня все надежды окончательно пошли прахом — похоже, ее организм, здоровье которого и без того было подорвано ритуалом, так и не оправился до конца за полтора месяца мирной деревенской жизни, восприняв серьезное переохлаждение как сигнал к полному самоуничтожению. Так что на третьи сутки Дарэм едва сумела подняться с постели и, кое-как одевшись, поплелась на кухню, старательно пытаясь убедить себя в том, что ей вовсе не настолько паршиво, как кажется. А уже к обеду Ребекка в приказном порядке отправила постукивающую зубами от озноба женщину обратно в ее комнату, пообещав заварить некие «целебные травы» и прислать с ними Сару. Однако то ли травы на поверку оказались не такими уж целебными, то ли случай Нази был серьезнее, чем их лекарственные возможности. Толкового врача в «деревне», состоящей, по сути, из нескольких дворов да трактира, разумеется, не было, так что для исцеления от болезней, масштабами своими превосходящих границы «полномочий» чеснока и шалфея, нужно было отправляться либо в лежащий за семь миль к востоку Черк, либо в Мерисел, расположившийся на девять миль западней. Однако на ночь глядя никто из местных подряжаться на такое не соглашался даже за большие деньги, в то время как у Дарэм денег не было вообще. И она прекрасно понимала, что в подобных условиях рассчитывать на чье-либо добросердечие не имело смысла. У большинства семьи: жены, дети, престарелые родители. Да и тем, у кого никакой семьи нет, жить охота ничуть не меньше. Кто потащит ее по темноте через охотничьи угодья вампиров? А даже если кто-то из сельчан в вампиров вовсе не верил — рыскающие в предгорьях волки, время от времени коротко рявкающие из подлеска совсем рядом с человеческим жильем, представляли собой едва ли не большую угрозу, чем культурная с виду нежить. К полуночи лихорадочный озноб, сотрясавший тело Нази и заставлявший женщину сворачиваться тугим клубком под наброшенными на нее тремя одеялами, сменился невыносимым жаром: сердце грохотало кузнечным молотом, натужно и, кажется, слишком медленно, разгоняло жидкий, отравленный огонь по телу, свинцовой плитой давило на грудь, заставляя жадно хватать воздух пересохшим ртом. Дыши сколько угодно, а только все равно мало… так безнадежно мало воздуха, мгновенно выгорающего в легких, не отдающего ни капли живительного кислорода вскипающей в венах крови. Бревенчатые, плотно законопаченные мхом стены тесной комнаты, казалось, зыбились, оплывали, как подтаявший воск, густые тени наползали из углов, и огонек свечи жался к почерневшему фитилю, сужая весь мир до невыносимо яркой огненной точки. От этой яркости глаза начали слезиться, и Нази обессиленно закрыла их, содрогаясь от очередного приступа надсадного, сухого кашля, пришедшего вместе с жаром. Каждый новый вздох давался все с большим трудом, колкой болью отзываясь где-то в глубине тела, и Дарэм опасалась худшего. Хорошо еще, днем ей хватило сил, чтобы запереть дверь в комнату и запретить обеспокоенным Саре и Магде, равно как и всем остальным, даже близко подходить к ее нынешнему пристанищу — не хватало только заразить скрутившей ее дрянью весь трактир поголовно. Темнота под смеженными веками тошнотворно медленно вращалась, расцветая тускло-красными, похожими на сгустки запекшейся крови пятнами. Она манила, тащила на дно, терпеливо дожидаясь, когда Нази устанет бороться. И она действительно устала, сдалась, перестала цепляться за реальность, позволяя себе с головой погрузиться в топкую глубину, в самом сердце которой ее ожидал ставший за эти месяцы привычным кошмар. В этом кошмаре над головой всегда висит ополовиненная, умирающая луна, медным тусклым светом заливающая площадь перед храмом Мучеников. Истертые сотнями ног камни блестят, как после дождя там, где кровь растеклась по ним черными, глянцевыми лужами. Светлая женская туфелька с щегольской пряжкой, лежащая в одной из таких луж, с одного бока тоже кажется черной. Нази привычно не вглядывается, что там еще у нее под ногами — химера не питается своими жертвами, всего лишь разрывает на куски. Призванная с Изнанки нежить оказалась куда сильнее, чем они ожидали — графитово-серая, почти сливающаяся с темнотой. Лишь трупными, болотисто-зелеными огоньками отливают шесть пар глаз, да угольными сгустками зияют пятна слипшейся от крови шерсти на мордах и боках. Особенно плохи прорезающиеся за спиной твари крылья. Пускай слишком маленькие, обтянутые пергаментно-тонкой, покрытой пигментными пятнами кожей, недостаточные для полета. Но само их наличие говорит о том, что у них с Винсентом серьезные проблемы. Сам «хозяин» химеры изломанной куклой лежит возле фонтана. Уцелело только лицо, все, что ниже — сплошная каша из крови, изодранной в клочья плоти и выпирающих из нее обломков костей. Очередная печать упокоения второго уровня бесполезными искрами рассыпается по шкуре твари, не причиняя ей особого вреда, но выше второй ступени Нази не может: нет сил, не хватает способностей. То, чего достаточно для превращения младшей нежити в горстку пепла, лишь злит химеру, заставляя с беззвучным, вибрирующим на инфразвуке рыком сделать рывок в сторону женщины. Это не страшно. Пускай Нази не может уничтожить, зато она все еще способна отвлечь, дать Винсенту отчаянно необходимые мгновения, чтобы сплести по-настоящему действенную, сложную печать, которая отправит это отродье обратно на тропы. Все, что ему нужно — немного времени. Рванувшись в сторону, чтобы уйти из-под удара, Нази оскальзывается в кровавой луже и начинает падать вперед, отчаянно пытаясь сохранить равновесие, но уже понимая, что это невозможно. Падает, расшибая ладони, и вскакивает снова, не видя, но спиной чувствуя, как химера делает очередной рывок. Оглядываться нельзя, но бежать поздно, и все, что ей остается — развернуться к твари лицом, щепотью отводя назад руку с трепещущей на кончиках пальцев сложенной печатью… Резкий удар длинной, утяжеленной серебряным набалдашником трости отбрасывает ее в сторону, и раскрытая пасть химеры с лязгом смыкается на пустоте. Нази ударяется спиной о борт злополучного фонтана рядом с телом идиота, притащившего эту тварь с Изнанки и наивно предположившего, будто он сумеет ее контролировать — голова запрокинута вверх, неестественно вывернутая на сломанной шее, восково-бледное лицо застыло, и в широко распахнутых, обращенных к небу глазах плавают два тусклых лунных отражения. Совсем молодой. Гораздо моложе Нази. Грудь разрывается от острой, всепоглощающей боли… и не только потому, что спасший ей жизнь удар сломал пару ребер с правой стороны — здесь, в кошмаре, она точно знает, что будет дальше. Винсент Дарэм — высокая, черная фигура на фоне тускло-серой стены храма. Рука повелительно вскинута вверх, кончики пальцев уже налились синеватым свечением. Даже сейчас он не кажется ни испуганным, ни взволнованным. Плавный, отточенный пасс — и печать раскрывается тонкой, мерцающей сетью: он все же успел. И химера — тоже. Все происходит слишком быстро и в то же время мучительно медленно — матрица печати алчно вспыхивает, коснувшись всклокоченной шкуры, распластавшаяся в прыжке химера захлебывается истошным визгом, но начатое секунду назад движение уже не остановить. Бритвенно-острые когти с плотоядным хрустом на несколько дюймов входят в грудь Винсента, сминая ребра, добираясь до сердца и рассыпаясь прахом, мощным ударом силы загнанные назад в ничто. Ее муж еще несколько мгновений стоит неподвижно, молча, сквозь темноту глядя ей в лицо черными глазами. Они все еще кажутся живыми, но оба точно знают, что Винсент уже мертв, и каждую ночь Нази раз за разом умирает вместе с ним на залитых кровью камнях площади перед храмом Мучеников. Что-то обжигающе прохладное коснулось ее лба в тот момент, когда она судорожно вздохнула от боли, и среди сжигающего ее пламени это прикосновение было похоже на глоток свежего живительного воздуха. Боясь лишиться этой спасительной прохлады, Нази отчаянно рванулась прочь из собственного сна, с глухим стоном подняв тяжелые, ставшие неподъемными веки. Темные стены, низкий потолок, свеча в плошке то ли догорела, то ли погасла от ветра, залетающего в приоткрытое окно. Странно, она-то была точно уверена, что закрывала его на ночь. Серебристый свет зимней луны не столько освещал комнату, сколько тусклыми штрихами очерчивал силуэт каждого находящегося в ней предмета, и в этом ломком свете Нази отчетливо разглядела склонившегося над ней мужчину. Бледное лицо, темные складки плаща, черные провалы чуть мерцающих в темноте глаз… и болезненно знакомое ощущение ровной, холодной силы, заполняющей собой, казалось, все пространство крошечной комнаты.

***

Делая шаг прямо в верхний этаж трактира, фон Кролок и сам затруднялся сказать, что именно ожидает там увидеть, однако, кроме понятного любопытства, в этот момент он испытывал нечто, напоминающее злорадство — противореча собственным утверждениям, фрау Дарэм только что сама в буквальном смысле пригласила графа переступить порог ее жилища. Пускай это приглашение не было озвучено, важно было намерение, а вовсе не слова, и граф невольно задавался вопросом, насколько беспечной или безумной нужно быть, чтобы сознательно пригласить к себе домой вампира, доподлинно зная о его сущности. Однако по прибытии выяснилось, что беспечность, равно как и умственное здоровье фрау Дарэм не имели к случившемуся ни малейшего отношения: если там, в замке, Кролоку казалось, будто он на мгновение окунулся в марево клубящегося, обжигавшего даже на расстоянии четырех миль пожара, то сейчас, стоя рядом с постелью Нази, он готов был признать те ощущения лишь мимолетным согревающим дуновением. Женщина либо спала, либо, что вернее, пребывала в своего рода забытьи, свойственном всем тяжело больным людям. И без того худое лицо ее с момента последней встречи, казалось, еще сильнее осунулось, влажные от пота темные волосы прилипли ко лбу, потрескавшиеся, иссушенные губы были чуть приоткрыты, и для тонкого вампирского слуха тяжелый, натужный звук человеческого дыхания казался просто оглушительным. Остановившись в изножье грубо сколоченной кровати, фон Кролок задумчиво сцепил пальцы в замок, рассматривая разметавшуюся на простынях женщину. Даже не прикасаясь больше к ее ощущениям, он с точностью мог сказать — фрау Дарэм умирала. Еще не сейчас — может быть, через несколько часов, или даже дней, но исход был абсолютно предсказуем. Болезнь медленно выжигала ее изнутри, так, что тело Нази уже теперь казалось странно хрупким, истончившимся, немощным. Смертным. Что ж, если вдуматься — не самый редкий финал для людей, поселившихся в этих глухих краях, среди холодов и пронизывающего, спускающегося с гор ветра. И, тем не менее, смерть Дарэм казалась Кролоку неправильной и довольно-таки досадной, поскольку совершенно не являлась частью его планов. Все знакомства в нынешней жизни графа так или иначе были конечны — счастливое исключение из правил составлял разве что точно такой же бессмертный Герберт — и в большинстве случаев фон Кролок обрывал эти знакомства сам, вместе с жизнью очередной жертвы. Однако за века, что граф пробыл вампиром и негласным владельцем земель, которые он давно уже считал своей территорией, Кролок настолько привык держать все под контролем, что смерть, без приглашения явившаяся за человеком, которого он знал лично, вызывала в нем глухое раздражение. Бесшумно обойдя постель, граф чуть склонился над спящей женщиной. — Жизнь есть ночь, проводимая в глубоком сне, часто переходящем в кошмар… — тихо побормотал он, изучая исказившиеся от непонятной ему муки черты лица Нази Дарэм. (2) Женщина не то застонала, не то всхлипнула, не просыпаясь, и граф, повинуясь смутному чувству сострадания, коснулся прохладной рукой ее пылающего лба. Реакция последовала незамедлительно — вздрогнув всем телом, Нази глухо вскрикнула и распахнула глаза. Некоторое время ее затуманенный горячкой взгляд бесцельно блуждал по комнате, пока, наконец, не остановился на графе. А потом случилось это: тягостное недоумение на лице фрау Дарэм сменилось выражением такой отчаянной надежды, что фон Кролоку, невзирая на века бессмертной жизни, стало слегка не по себе. Тонкие, искусанные губы неуверенно шевельнулись. — Винсент? — тихо проговорила женщина и улыбнулась графу дрожащей, исполненной неподдельной нежности и неподдельной же горечи улыбкой.