Неживая, Немертвый

— Здравствуй! Пока еще не решил, но, уверен, мы быстро это выясним, — одним легким движением соскочив с кровати, юноша чуть склонил голову, разглядывая Дарэм с уже ничем не прикрытым интересом, который в приличном обществе смело мог быть засчитан за слишком откровенный. — Вижу, ты меня узнала, несмотря на мимолетность прошлой встречи. Впрочем, ничуть не удивительно! Я решительно на всех произвожу неизгладимое впечатление. Но, коль скоро ты знаешь меня, самое время представиться и тебе. Отец, кажется, называл твое имя, но я не запомнил. Герберт пожал плечами, безо всякого смущения давая Нази понять, что ему лень тратить время на запоминание такой лишней, малозначительной информации, как имена каких-то там смертных, однако сердиться на него странным образом не хотелось. Настолько, что Дарэм даже прислушалась к себе, пытаясь понять, не пустил ли он в ход свойственное вампирам очарование, однако пришла к выводу, что на разум ее воздействовать никто не пытается. Скорее уж дело было в очаровании природном, вероятнее всего, присущем Герберту еще в те времена, когда он был жив. — Нази Дарэм, — назвалась она, и молодой человек широко улыбнулся, слегка обнажив белые, идеально ровные зубы, доказывающие, что этот тип контролирует собственную немертвую сущность ничуть не хуже собрата. — Восхитительно, — одобрил он. — Разумеется, по законам гостеприимства я должен сказать, что безмерно рад принимать тебя под крышей нашего замка… — Однако, ты не рад? — уточнила Дарэм, которую от усталости даже подташнивало, так что она обошла Герберта и уселась в кресло возле камина, жестом предложив ему сделать то же самое. — Ну, отчего же? — в кресло юноша садиться не стал, примостившись на широком подлокотнике вполоборота к Нази. — Ты даже не представляешь, как тут порой бывает скучно! Так что я искренне радуюсь всякой живой душе, с которой, в отличие от Куколя, можно внятно поговорить. — И как долго душа, забредшая под эти гостеприимные своды, обычно остается живой, прежде, чем вы съедаете собеседника? — вкрадчиво поинтересовалась Дарэм, заставив молодого человека бросить на нее еще один смешливый взгляд. — По-разному, — отозвался он так беспечно, словно женщина спросила его вовсе не об убийствах, а о том, какой сорт винограда лучше: с косточками или без. — Как правило, пару дней. Смотрю, ты прекрасно знаешь, кто мы, а значит должна бы догадаться, что по своей воле сюда приходят редко, ну, а те, кого приводит отец, обычно нужны для вполне определенной цели. Именно поэтому мне и любопытно, что здесь делаешь ты. Неужели героически предложила себя в жертву во имя спасения дочки трактирщика? — Насколько я помню, ничего подобного я никому не предлагала, — Дарэм была уверена, что даже в бреду о подобном не заикалась. — И, если уж на то пошло, я сама пока не имею ни малейшего понятия, зачем твой… отец притащил меня сюда. Конечно, если я правильно все поняла, и под отцом ты подразумеваешь темноволосого высшего вампира около шести футов роста, возрастом от тридцати пяти до сорока лет на момент инициации. — Ему тридцать восемь, — рассеянно уточнил Герберт, после чего, хмыкнув, подтвердил: — Вполне точное описание. Особенно если к нему добавить: «ужасно скрытный», «удручающе педантичный» и «решительно невыносимо занудный». Последнее, впрочем, лишь временами. — Ну, в такие тонкости я не посвящена, — сказала Нази и, припомнив недавнюю свою дилемму, поинтересовалась: — Как, кстати, его зовут? — Ты и этого не знаешь?! — искренне не то возмутился, не то восхитился юноша. — Да все местные хоть раз в жизни слышали о графе фон Кролоке! Хотя бы в детской страшилке про то, как темными, холодными ночами тенью бродит он по поселку и там, где ступит его нога, вода замерзает в колодцах. И, если вместо того, чтобы лечь спать, в полночь смотреть в окно, можно увидеть его черный силуэт... А как только ты увидишь его - он увидит тебя, и с этого мига ты уже не жилец. Право, как будто отцу больше заняться нечем! Впрочем, эту историю когда-то я сам и придумал, в шутку рассказав тогдашнему нашему слуге, а тот - трактирщику. Не Бог весть что, разумеется, но все же лучше, чем предыдущая версия, будто из-за папА куры мрут и молоко у коз пропадает! — Мое детство прошло далеко отсюда, — подавив рвущийся с губ смешок, сообщила Дарэм. — Так что, приношу свои извинения твоему почтенному батюшке, что сразу не опознала в нем того, из-за кого на прошлой неделе лед в колодце пришлось ломом колоть. Значит, граф фон Кролок… Допустим. А имя-то у него есть? — Вот про имя ты у него сама спрашивай, — посоветовал Герберт. — Вдруг ответит. Но я бы на твоем месте не слишком рассчитывал: лично мне он его так и не назвал за все годы, что мы знакомы, хотя я чего только ни пробовал, чтобы докопаться до истины! А я, знаешь ли, умею быть очень и очень настойчивым, когда захочу. Даже углубиться в его родовое древо не поленился, можешь себе представить? И знаешь что? Подходящих по возрасту и времени смерти Кролоков в тот период было целых пять штук, а отец, жестокосердное существо, не желает сознаваться, который из них — он! Усмехается только. Сомневаюсь, что вообще есть кто-либо живой или не слишком живой, кто знал бы, как его зовут. После превращения в вампира я сначала так и обращался к нему по титулу, ну а потом, со временем, привык называть «отцом». — Следовательно, ты — приемный виконт фон Кролок. И давно тебя "усыновили"? — полюбопытствовала Нази, которая на глаз способна была определить лишь возраст Герберта на момент его инициации. И даже по самым смелым прикидкам она не могла бы дать сидящему перед ней юноше больше двадцати. Алебастрово-бледная кожа, золотистые локоны, длинные ресницы, голубые глаза — Герберт обладал внешностью, за которую, не задумываясь, отдали бы что угодно тысячи молодых людей его возраста. Вот только эта холодная, навсегда застывшая на пике цветения красота была не более, чем обманом зрения. Причем благодаря живости манер, словоохотливости и подвижности самого Герберта, эта иллюзия юности была настолько полной, что Нази невольно приходилось напоминать себе: сидящее на подлокотнике кресла, непринужденно болтающее существо запросто может быть старше нее раз эдак в пять, если не больше. — Ах, и почему это принято считать, что лишь у дамы неприлично справляться о возрасте? — Герберт слегка выпятил нижнюю губу и заправил за ухо длинную светлую прядь. — Восемь месяцев назад мне исполнилось девятнадцать, и в честь этого события мои родители устроили великолепнейший прием в нашем венском особняке. Сотни свечей, фейерверки, море шампанского, весь цвет общества. Рассвет двадцатого года моей жизни я встретил в объятиях прекрасного виконта Лафери, только что вернувшегося из путешествия по Франции, — молодой человек мечтательно вздохнул и твердо, уже без малейшей нотки напускной обиды, добавил: — И все остальные сто двенадцать лет, восемь месяцев и три дня не имеют никакой власти над этим обстоятельством! Самой-то тебе сколько? — Двадцать семь, — с легкостью «созналась» Нази, которая, в отличие от младшего Кролока, не испытывала по поводу своего возраста ни малейших терзаний, и, заметив, как пренебрежительно фыркнул Герберт, уточнила: — Старовата? Вы тут дело только с юными девами имеете? — Как придется, — уклончиво отозвался "приемный виконт". — Чем моложе кровь, тем больше в ней жизненной силы, так что, да, предпочтительнее, конечно, юные девы. Хотя юные мужи тоже, бывает, навещают эту скромную обитель, дабы скрасить наше одиночество. Однако бывают и исключения из возрастного ценза. Ты, должен заметить, тому прямое подтверждение. Дарэм не могла сказать, в какой именно момент тело вампира пришло в движение. Только что он сидел в паре метров от нее, и между ними располагался низкий полированный столик на гнутых ножках, а в следующее мгновение он уже стоял рядом, так что, несмотря на все годы практики, Нази почувствовала, как по спине у нее пробежала неприятная стайка мурашек. Если бы Герберт был живым, она ощутила бы его дыхание, почувствовала тепло его тела и не услышала, но угадала бы в тишине стук его сердца. Однако ничего этого не было и в помине: только легкое возмущение прохладного воздуха. И вполне материальный, но абсолютно неживой юноша, стоящий слишком близко. — Ты, я вижу, очень желаешь казаться храброй, Нази Дарэм, — констатировал Герберт, коротко потянув носом возле самого ее уха, и не успела напряженная до предела женщина даже дернуться, как он снова занял свое прежнее место на подлокотнике кресла. — Кажется, нынче это принято звать модным словечком «эмансипе». А сердце у тебя от страха колотится, как у самой обычной девки. Герберт насмешливо улыбнулся, а Нази подумала, что в младшем Кролоке пропал великий психолог и манипулятор. Впрочем, как раз наоборот, он и не думал никуда пропадать — с очаровательной непринужденностью молодой человек поочередно дергал за ниточки ее эмоций, виртуозно меняя тон с легкомысленного на доверительный, с доверительного на пренебрежительный, с пренебрежительного на угрожающий — и обратно. А затем с живейшим интересом наблюдал за ее реакциями. — Не боятся только дураки, — сказала Нази, знобко передернув плечами. — Я же просто стараюсь быть своему страху хозяйкой, а не наоборот. — И получается? — Герберт вопросительно приподнял бровь, всем своим видом выражая недоверие к ее успехам. — Примерно так же, как у тебя с выяснением отцовского имени. Вроде бы да, а вроде бы и нет, — видимо, Дарэм удалось довольно точно скопировать выражение лица юноши, поскольку тот досадливо скривился, после чего совершенно неожиданно разразился заливистым, мелодичным смехом. — А ты и вправду забавная, — отсмеявшись, с непонятным Нази удовлетворением, констатировал он. — Наверное, твой батюшка притащил меня сюда, чтобы я вас обоих развлекала вместо придворного комедианта, — попыталась съязвить Дарэм, которую резкие смены настроений юноши сбивали с толку абсолютной своей непредсказуемостью и нелогичностью. — Или его все же замучила совесть: в конце концов, именно из-за ваших охотничьих экспериментов я едва не отправилась на тот свет. Да и сейчас чувствую себя неважно. — Совесть, — задумчиво протянул Герберт. — Ты знаешь, это слово мне кажется смутно знакомым… что-то такое я определенно слышал прежде, но, вот беда, все никак не припомню, по какому случаю и где… Кстати, на твоем месте я бы не рассчитывал, что значение этого странного понятия знакомо моему отцу. Право, Нази, ты действительно понимаешь, с кем именно говоришь, или только делаешь вид, что хоть что-то о нас знаешь? — он сокрушенно покачал головой и, запрокинув голову к потолку, торжественно воскликнул: — Подумать только! Совесть! Милая, наивная фрау Дарэм, да будет тебе доподлинно известно, что совесть — это то, с чем ни я, ни мой отец, ни любой иной вампир давно и сознательно дела не имеем. По крайней мере, когда речь идет о людях. Вы — наша пища, а иногда — наша забава, способ разнообразить досуг. Я, например, предпочитаю постельные утехи, отец — игры ума, но все вы для нас — ничто. Не важно, насколько ты красива — хотя, прости, тут мне и впрямь нечем тебя утешить — не важно, насколько умна, амбициозна, талантлива, богата. Вы — не более чем ряженные в яркие тряпки актеры-однодневки, дающие представление на сцене, на которую такие, как я и мой отец, смотрим из темного зрительного зала. Ваша игра порой восхитительна, порой вызывает раздражение, а чаще всего заставляет заскучать с самого начала номера. Но жалеть вас, беспокоиться, испытывать что-то большее, чем сиюминутная жажда обладания? Не питай иллюзий! Виконт пренебрежительно повел плечом и, поднявшись с подлокотника, упал, наконец, в кресло, живописно откинув голову чуть назад и вытянув безупречно стройные ноги в сторону каминной решетки. — Стихи пишешь или прозу? — внимательно выслушав проникновенный монолог младшего фон Кролока, поинтересовалась Дарэм. — Стихи, — после нескольких секунд молчания неохотно признался Герберт, и Нази мысленно поздравила себя с верной догадкой. — Послушай, ты и впрямь чертовски странно пахнешь. Меня это нервирует! Похоже на ту дрянь, что пил мой последний любовник… зеленая, отвратительная субстанция, как же ее… «абсент», кажется, или что-то подобное. Даже с виду порядочная отрава. И куда, спрашивается, катится ваш род?! — А ты, разумеется, предпочел бы, чтобы наш род вместо «полынной водки» пил вино, — предположила женщина. — Красное. Как известно, крайне полезный для кровообращения напиток. Что до меня… твое сравнение я приму, пожалуй, за комплимент. Хотя на самом деле так пахнет то, что у меня на родине называют «пустой кровью», и этот запах, как правило, нежити, даже такой прекрасной во всех отношениях, как ты, не нравится. Впрочем, не уверена, что хочу объяснять, а тебе вообще стоит знать об этом. Предлагаю сойтись на том, что я просто плоха на вкус, и закрыть тему. Последнее заявление Нази, кажется, нешуточно Герберта оскорбило: он, очевидно, относился к тому невыносимому для окружающих сорту личностей, которые искренне полагали, что как раз они имеют право на все, чего бы ни пожелали. Особенно, если им что-то запретить. Молодой человек уже открыл рот с явным намерением немедленно потребовать от Дарэм подробного изложения если не всей ее биографии, то хотя бы основных постулатов Ордена, но неожиданно передумал и приветственно улыбнулся, глядя на что-то за ее левым плечом. Нази уже не раз за время своего пребывания здесь замечала, что все вампиры души не чаяли в театральщине. Особенно, когда им требовалось эффектно появиться. Оборачиваться не было никакой необходимости — Дарэм готова была поставить на кон собственную голову, что столь бесшумно за ее спиной Куколь возникнуть никак не мог — но она все-таки обернулась. Точнее, запрокинула голову, чтобы посмотреть в серебристо-серые, спокойные глаза стоящего за спинкой ее кресла графа фон Кролока. — Если моему сыну не обязательно знать подробностей, то, как ты изволила выразиться, «столь прекрасная во всех отношениях нежить, как я» вполне готова столкнуться с истиной лицом к лицу, какой бы ужасной она ни была, — заметил граф, искривив губы в усмешке, которую Дарэм уже смело могла называть «хорошо знакомой». — Ты, я вижу, хорошо разбираешься в вампирах, Анастази. Что ж, твоя, уверен, крайне любопытная история сейчас была бы как нельзя кстати. Хотя бы в порядке честной игры.