Чужой

      В одном из старейших и престижнейших лондонских университетов, в огромной аудитории, вмещающей в себя около восьмисот слушателей, стоит восхищенная тишина, нарушаемая лишь скрипом маркера по белой пластиковой доске. Сама доска исписана ровным каллиграфическим почерком, являя взгляду идеально ровные строки сложнейших физических уравнений. Сегодня лекцию ведет сам профессор Чарльз Бэббидж — доктор естественных наук, почетный член Лондонского Королевского Общества и директор Королевского института.       В свои сорок семь Чарльз вызывает восхищенные взгляды со стороны любого, кто его видит. Если же кому-то из них доводится его еще и услышать, тот также проникается чувством глубочайшего почтения. Его осанке может позавидовать сама королева. Его манерам тоже. В присутствии Чарльза взрослые приходят в крайнее замешательство, а дети испытывают искренний восторг. Он кажется надменным, но на поверку оказывается очень чутким и терпеливым. И слушать любит даже больше, чем говорить.       Чарльзу сорок семь, и в его темных волосах уже заметна первая проседь. У него нет семьи, он одинок, и, пожалуй, это одна из причин, почему он так активно путешествует по миру и занимается наукой. На его счету десятки диссертаций и сотни престижных наград. Почти все он с удовольствием отдает в музеи и институты — для будущих поколений.       — Таким образом, мы имеем дело с удивительным и крайне редким явлением, которое может послужить основой для совершенно новой трактовки Теории Струн... — заключительные слова тонут в громе аплодисментов, сотрясающих зал. Профессор слегка улыбается уголками рта. Вот и еще одно выступление подходит к концу. Сегодня он найдет на своей электронной почте массу писем с вопросами студентов и постарается ответить на все, таким образом скоротав очередную бессонную ночь. А затем, если останутся силы, нужно будет заняться кое-каким исследованием… Что ж, работа прежде всего.       Поток студентов плавно схлынывает, обнажая сначала верхние ряды, затем — все последующие. Чарльз в который раз уже ловит себя на мысли, что многие явления сравнивает с движением моря. Словно это — некий абсолют в его жизни, постоянная точка возврата. Нет, он определенно устал сегодня…       Склонившись над своим ноутбуком, профессор не замечает, что один молодой парень задержался у выхода. Когда все же поднимает глаза, видит только удаляющийся заросший затылок да синий рюкзак. В его походке есть что-то знакомое… сердце Чарльза пропускает удар. Неужели?..       Он быстро накидывает пальто и хватает сумку. Широким шагом пересекает коридор, прокладывая себе дорогу в пестрой толпе. Через массивные деревянные двери покидает здание и торопливо спускается по лестнице. Главное сейчас — не оборачиваться. Пересекает оживленное шоссе и сворачивает в узкий переулок между домами.       Здесь тихо. Чарльз замедляет шаг, а затем и вовсе останавливается. И удовлетворенно кивает самому себе, когда слышит за спиной чьи-то осторожные шаги.       — Не думал, что ты интересуешься высшим курсом физики, — громко замечает он, обращаясь куда-то в пространство. За спиной раздается тихий смешок.       — Я не понял ни слова. Но, если поверишь, я довольно часто оказывался в подобных ситуациях.       — Да, я знаю. Ты обычно понимаешь из моей речи хорошо, если половину. Но, поскольку ты считаешь меня исключительно потрясающим парнем, это тебя восхищает… — Чарли с улыбкой поворачивается к собеседнику и с удовольствием наблюдает за тем, как тот ловит отвисшую челюсть.       — Откуда.? — Макс, кажется, еле стоит на ногах от шока.       — О, тебе следовало бы догадаться. Учитывая мою любовь к книгам, ты мог бы предположить, что я доберусь и до этого… — с этими словами Чарльз достает из сумки потрепанный зеленый том и протягивает Максу. Тот недоверчиво вглядывается в буквы на обложке, которые складываются в слово «Чужак». От неожиданности Макс роняет книгу.       Чарльз хмурится. Подходит, поднимает с асфальта томик и бережно отряхивает его от пыли.       — Ты настоящий варвар. Эта моя любимая, между прочим! — он вновь прячет книгу в сумку и неожиданно широко улыбается. — Я рад, что ты пришел.       И Макс, повинуясь порыву, крепко обнимает его, пальцами чувствуя, что каждый сантиметр крупного сильного тела теперь точно такой же, как и раньше. И отмечая, что, пусть и без белоснежных магистерских одежд, а в простом белом костюме, его друг выглядит просто ослепительно.       Они бок о бок входят в квартиру Чарльза в одном из уютных старых дворов. Широкие окна в пол выходят на узкую старинную улицу, заросшую кустами сирени. Сама квартира небольшая, но в ней царит настолько образцовый порядок, что помещение кажется просторным. Чарльз приглашает Макса в уютную гостиную, которая, по совместительству, еще и столовая, и усаживает в глубокое кресло. Предлагает кофе или чего покрепче, но гость останавливает его. Жестом фокусника достает из-под стола серебристый поднос с двумя глубокими кружками, из которых доносится упоительный аромат.       — «Кофейная Гуща», помнишь?       — Как не помнить! — Чарльз с удовольствием делает глоток и по-кошачьи зажмуривается. Макс достает для него черничный пирог, и остатки степенной сдержанности окончательно слетают с его друга — действительно, перед Тришиной стряпней еще никто не смог устоять!       Осматриваясь по сторонам, Макс замечает огромный книжный шкаф до потолка, в котором среди тисненых золотом тяжелых научных томов находится серия из его книг про Ехо. Господи, сколько воды утекло с тех пор! — думает он с благодарностью самому себе. Действительно, если бы он знал, в чьи руки рано или поздно попадут его произведения и насколько это будет важно для них обоих! Чарльз смотрит на него с пониманием. Пусть он по-прежнему лишь случайный свидетель, а не непосредственный участник их совместного прошлого, это почти не имеет значения. Во всяком случае, теперь он во многом разобрался. И испытывает к другу детства чувство глубочайшей благодарности, которое не надеется когда-нибудь выразить до конца.       — Твои книги, оказывается, читает весь мир, — говорит Чарльз, чтобы начать разговор. — И многие говорили мне, что я похож… на того персонажа. Мои студенты даже в шутку подарили мне это… — он быстро уходит в другую комнату и возвращается с каким-то предметом в руках. Макс от души веселится, увидев, что это огромные серые варежки, расшитые рунами.       — Стало быть, я и вправду носил такие? — голос Чарльза становится серьезным, лицо — напряженным. Он пристально смотрит на Макса, и тому становится холодно от этого пронизывающего взгляда.       — Я так ничего и не вспомнил, — тихо говорит его друг. — Я читал все эти книги раз за разом, но ничего, кроме каких-то слабых намеков из памяти моего детства, не нашел. В прошлый раз… я так и не дослушал то, что ты говорил, Макс. Прошу тебя, если тебе не будет сложно, расскажи в деталях, как я умер?       Макс на секунду замирает, словно справляясь с привычным уже, но все же внезапным приступом боли, глубоко вдыхает и выдыхает и начинает свой рассказ. Обстоятельно и безэмоционально, словно зачитывая статью из энциклопедии. И Чарльз, слушая его, все больше поражается тому, насколько сильно должны быть выжжены в памяти Макса давние события, что он теперь будто видит их перед собой, как на экране телевизора.       — Стало быть, даже Кеттариец ничего не смог поделать… — Чарли достает с полки трубку и неторопливо закуривает, наполняя комнату запахом вишневого дыма. Макс тоже вынимает сигареты, и некоторое время друзья сосредоточенно молчат.       — Скажи мне… — небольшую вечность спустя нарушает тишину Чарльз. — Если бы у тебя был шанс вернуть… того меня… Ты бы это сделал?       Вопрос довольно сложный, и Чарли не уверен, что ему понравится какой-либо из возможных вариантов ответа, однако попытаться, все же, стоило. Ответ Макса оказывается неожиданным.       — Нет никакого «того тебя». Есть только ты.       — То есть, тот факт, что где-то в другом, чудесном и волшебном мире, я — великий колдун, который знает столько всяких разных премудростей и бесконечно учит тебя уму-разуму, тебя не волнует?       — Абсолютно. — Макс не шутит. У него на лице все написано. Он странно спокоен.       — Но почему?       — Потому что ты это всегда ты. В любом мире и в любом времени. С любой памятью, — голос Макса очень ровный. — С любой внешностью и любым запахом. Я все равно узнаю тебя. И приму таким, как ты есть. Потому что суть твоя от этого не меняется… — он бережно накрывает его ладонь своей. Чарли прерывисто дышит, совершенно позабыв про дыхательную гимнастику, которой он так заинтересовался в свое время и в которой даже преуспел.       — Наверное, я просто не мог смириться с этим, — мягко продолжает Макс, слегка массируя пальцами его запястье. — Увидел тебя в своем саду в Шамхуме и явился в тот Мир, где ты жил и рос. Я был рядом каждый момент, пусть ты и не видел. Иногда я думал, что не нужен тебе, и скрывался с глаз. Но я знаю тебя в этой жизни. И не жалею об этом.       — То есть, если бы я по глупости забрел в темную подворотню, ты бы тут же прикрыл мне спину своими Смертными Шарами и ядовитой слюной?       Макс хитро прищуривается.       — А секция таэквондо на что тебе сдалась? Не изображай из себя неженку!       Оба хохочут так, что посуда звенит в шкафу. Затем смотрят друг на друга и резко встают, словно по команде.       — Ну иди же сюда… — Чарли вытягивает руки, и Макс приникает к нему, как к незыблемой скале, на которую его вынес шторм под названием жизнь. Ему столько всего хотелось бы высказать Шурфу сейчас, но, кажется, на сегодня сказано достаточно. Тяжелая горячая ладонь скользит по спине, ерошит волосы, прижимается к затылку, позволяя подбородку опуститься на крепкое широкое плечо. Волосы Шурфа пахнут морем и немного — вишневым табаком. Максу нравится его новый образ: этот Шурф гораздо мягче. Его спокойствие — не следствие тяжелейшего внутреннего сопротивления, а привычное состояние, к которому не нужно прикладывать усилий. И Вершитель благодарен смерти за это: вместе с памятью о прошлой жизни она сняла неподъемный груз с души его друга, сохранив ее чистой и нетронутой.       Лишняя одежда мягко падает на ковер. В этот раз никакой грубости — лишь легчайшие прикосновения чутких пальцев, на которые тело, как ни странно, реагирует гораздо чувствительнее. Словно кожа растворилась, оголив нервы. Мягкие губы касаются лба, уха, шеи, ключиц. Спускаются к животу и ниже, словно размечая пунктиром невидимые границы. Шурф держит Макса в кольце своих рук так, что он может спокойно опираться спиной на сцепленные замком ладони. Шурф никогда не уронит его. И Вершитель осознает, что сделанный им шаг — единственно верный. Он подается вперед, обвивая руками идеально прямую спину, стараясь доставить как можно больше нежности, дотронуться до Шурфа так, как он того заслуживает. Теперь он может это принять, а все остальное… Да гори все огнем! Макс согласен состариться в этом Мире. Согласен даже не стариться и дожить до его смерти. Чтобы вновь взять на руки и отнести в Хумгат и самому броситься следом.

***

      — Макс, я знаю, что ты способен на любое колдовство даже в нашем Мире, — Чарльз приподнимается на локте, глядя на него в темноте. Макс выныривает из-под одеяла. Он весь внимание.       — Помнишь, в «Путешествии в Кеттари» и потом еще в «Неуловимом Хаббе Хэне» ты упоминал про то, как мы с тобой разделяли сны?       — Конечно, помню.       — Ты можешь провести этот ритуал еще раз? Прямо здесь?       — Наверное, могу… — Макс чем дальше, тем больше делается взволнованным. — Правда, я не помню, нужна ли от тебя какая-то помощь… А, ладно! Давай попробуем.       Чарльз отодвигается, позволяя другу устроить лохматую голову на своей подушке. Теплое дыхание Макса щекочет ему плечо. Для верности Чарльз накрывает его своей рукой, посильнее притесняя к себе — мало ли что.       — Только имей в виду, я не умею засыпать на «раз-два-три»… — Вершитель не успевает договорить и проваливается в сон. Чарльз коротко вздыхает и старается поспешить за ним.