Ошибка

Порой Снежка жалела о том, что упросила Румпельштильцхена «взять её с собой». Против ожиданий, жизнь в Тёмном замке не спасала от одиночества. Здесь не оказалось ни горничных, ни поваров, ни швейцара, который бы встречал посетителей у двери, конюшни пустовали и в стойлах даже не пахло конским духом. Большая часть комнат выглядела заброшенной, да, собственно, это не было одной видимостью: проржавевшие, точно покрытые коричневой трухой дверные петли и толстый слой пыли, покрывающий мебель, со всей однозначностью указывали, что очень давно здесь не было ни одной живой души. Сам хозяин замка большую часть времени просиживал в лаборатории, куда Белоснежке входить было строго запрещено, или прял в обеденной зале. Там же он и ел, и принимал посетителей, от которых беглой принцессе было положено прятаться, и давал Белоснежке уроки политической географии, тактики, стратегии и этикета. Собственно, жаловаться на скуку Белоснежке не приходилось: Румпельштильцхен признал её образование не полным, и девушке в короткий срок предстояло освоить множество премудростей, которые, как уверял маг, были просто необходимы для того, чтобы вернуть принадлежавший ей по праву престол. Но всё же… Снежке не хватало разговоров ни о чём, банального обмена любезностями или рассуждений о погоде. Угодливого щебета камеристок, перебранок слуг, пения, доносящегося из прачечной или кухни, насвистывания конюших. Иногда ей казалось, что жизнь в Тёмном Замке даже более одинока, чем странствия по лесам: в пути Снежке всё же встречались люди. Если они не узнавали её, то хотя бы интересовались, куда барышня держит путь, и замечали, что погода выдалась отличная — или, напротив, никуда не годится. Когда же случайным прохожим случалось её опознать, то ей тут же выражали почтение и предлагали помощь: принцессу любили. Крестьяне только что не молились на неё, хотя Снежка и осознавала, что её заслуги в этом нет: их любовь была вызвана памятью о её отце. Жизнь подданных при новой правительнице изменилась к худшему. Злая Королева, как называли они её мачеху, обложила селения непосильными налогами, казнила правых и виноватых и была скора на расправу: порой для того, чтобы заслужить кару, достаточно было случайно оказаться на обочине дороги, по которой проезжала чёрная карета. Крестьяне были добры к «своей принцессе», и их забота могла бы сделать существование беглянки по меньшей мере выносимым, если бы только не стоила им жизни. Каким-то непостижимым образом Регина каждый раз находила её след, и Снежка не могла остановиться в одной и той же деревне дважды: королева уничтожала всех, кто помогал её падчерице, загоняя принцессу всё глубже в лес. С Румпельштильцхеном всё было иначе. За него можно было не бояться: как-то во время тренировочного боя Белоснежка полоснула своего соперника лезвием меча по плечу, замерла в тревоге и увидела, как в прорехе рубахи на глазах срастается алая плоть, и края раны, стянувшись, покрываются сероватой чешуёй. К нему можно было не испытывать благодарность: Тёмный предоставлял Белоснежке кров и пищу, но это было не подарком или благотворительностью, а частью сделки. Румпельштильцхен не выказывал Снежке ни малейшего почтения. Иногда он заботился о своей гостье, не забывая, впрочем, напоминать, что ей придётся платить за каждую оказанную любезность, иногда в его поступках и словах сквозило что-то вроде сочувствия к девушке в беде. Но подобное случалось редко. По большей части маг или вовсе не замечал Снежку, или смотрел на её присутствие точно на досадную помеху. Их совместные трапезы проходили в глубоком молчании, и единственными темами разговора были Регина, способы осады, правила составления пактов. Во время их уроков Румпельштильцхен брал оскорбительно покровительственный тон и даже в похвалах, которые он щедро раздавал, отмечая каждый, даже небольшой успех своей подопечной, Снежке чудилась насмешка. Порой именно это и злило Белоснежку больше всего. На смену апатии, овладевшей ей после смерти отца, приходила безудержная ярость. Тогда ей хотелось победить Регину уже не для того, чтобы сдержать обещание, данное Тёмному, и не чтобы защитить свой народ, как учила её Голубая… А чтобы доказать наглому и самодовольному созданию с заковыристым именем, что она куда сильнее, чем кажется. Однажды такая ярость накатила на Снежку во время тренировки, и она, забыв обо всём, ожесточённо наносила удар за ударом, но всё никак не могла дотянуться до худого вертлявого тела импа. Когда же наконец ей показалось, что оборона сломлена и противник сокрушён, Румпельштильцхен едва заметным, почти небрежным движением выбил меч из её рук. Белоснежка по инерции плюхнулась на землю. Резкая боль в вывихнутом запястье подсказывала, что магия тут ни при чём. Румпельштильцхен уткнул остриё своего меча в утоптанный грунт, оперся на рукоять обеими руками и заметил снисходительно: — Злость тебе не на пользу. Есть те, кому она помогает в бою, но ты, видно, не из их числа, принцесса. — И что же мне тогда поможет? — переспросила Снежка через силу. Не то чтобы ей сейчас был очень интересен ответ, но молчать под пристальным взглядом нечеловеческих янтарно-карих глаз было неловко. — Тебе? — Тёмный в задумчивости склонил голову к левому плечу и сильнее налёг на своё оружие. — Тебе, — продолжил он после непродолжительного молчания, — могла бы придать сил любовь. — Маг хмыкнул: — Ну, раз с ней не сложилось, придётся обходиться чувством долга и холодным расчётом. Снежка кивнула, неуклюже подобрала под себя колени и встала. Правое запястье пульсировало болью, с каждым мигом всё более сильной, и от одной мысли, что сейчас ей придётся снова взять в руки оружие, перед глазами начинали плясать цветастые круги. Снежка вообще не была уверена, что сможет сейчас удержать в руках и гусиное пёрышко. Опухоль увеличивалась с пугающей скоростью, и манжета рубахи, ещё недавно казавшаяся Снежке скорее свободной, чем тесной, болезненно врезалась в наливавшийся синяк. Румпельштильцхен чуть наклонился вперёд. — Что там у тебя? — Ерунда, — соврала Снежка сквозь зубы и попыталась принять более небрежную позу — переступила с ноги на ногу и скрестила руки на груди, прикрывая синяк широкими рукавами. Это оказалось плохой идеей. Рот наполнился медным вкусом: ей пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы удержать болезненный стон. — Ну-ка покажи, — потребовал маг. Снежка опустила взгляд. Ей отчего-то стыдно было показывать эту рану, что и раной в общем-то назвать было нельзя, да и получила она её только по собственной глупости. — Ну! — повторил Румпельштильцхен нетерпеливо, и Снежке ничего не осталось, кроме как протянуть ему пострадавшую руку. Румпельштильцхен нахмурился, неодобрительно цокнул языком, отставил в сторону меч и пробормотал себе под нос: — Сейчас мы это исправим. Его ладонь заискрилась голубым светом, и Снежка во внезапном испуге отдёрнула руку. — Что ещё? — проговорил маг раздражённо. — Не стоит, — Снежка попыталась улыбнуться, чтобы продемонстрировать, что с ней всё в порядке, но получилось, кажется, плохо. — Я. Всего лишь. Хочу. Тебя. Вылечить, — произнёс маг медленно и раздельно, точно обращался к маленькому и не очень сообразительному ребёнку. — Спасибо, — выдавила из себя Снежка, — но это не обязательно. Тратить волшебство на такую мелочь. Свинцовая вода справится с этим не хуже. Голубое свечение на ладони мага погасло, меч упал, с глухим звоном ударившись о землю, а сам Румпельштильцхен отшатнулся. Его губы беззвучно зашевелились, глаза, большие и пугающие, стали, казалось, ещё больше. Снежке уже приходилось видеть Тёмного и насмешливым, и грустным, и сердитым, и безучастно-равнодушным… Но таким — ещё не случалось. Боль, пульсировавшая в запястье, на несколько мгновений отступила перед вопросом: что произошло? Что могло напугать всесильного Тёмного? — Что-то не так? — растерянно проговорила Снежка. — Я просто не хотела увеличивать свой долг. Румпельштильцхен опустил глаза и проворчал, глядя куда-то вбок: — А я хочу, чтобы ты его скорее выплатила. И продолжить урок сегодня, а не три дня спустя. — Простите, — пробормотала Снежка пристыженно и протянула руку, из-под опущенных ресниц проследив за тем, как ладонь мага снова озарило голубое сияние. Румпельштильцхен дотронулся до её запястья — легко, почти невесомо. От его прикосновения веяло холодом, сначала приятным, потом обжигающим, проникающим под кожу... Ледяные иглы магии насквозь пронзили раненную руку и исчезли вместе с болью. — Ай! — вскрикнула Белоснежка, с удивлением разглядывая руку, на которой не осталась и следа недавней травмы, и Румпельштильцхен отступил на шаг. — Вот и всё, — проговорил он, глядя на неё в упор прежним, насмешливо-равнодушным взглядом. — Стоило бы хоть синяк оставить, чтобы это послужило тебе уроком на будущее, но… — Румпельштильцхен скривил рот в жуткой улыбке. — Поднимай меч, начнём работу над ошибками. Может быть, — усмехнулся маг, — ты сама скажешь мне, что сделала не так? Своё собственное оружие Тёмный спрятал. А потом ещё долго заставлял Снежку со свистом разрубать перед собой воздух. — Ты и меч должны быть единым целым, — поучал Румпельштильцхен вкрадчиво. Он проводил длинным чёрным ногтем по лезвию. — С момента, как ты коснулась его рукояти и вытащила меч из ножен, забудь о том, что у тебя есть кисть. Каждое движение должно идти от плеча. Не размахивай мечом, если хочешь повернуть его, используй плечо и локоть… — Я знаю, — бурчала Снежка, а Румпельштильцхен хихикал ей в ухо. — Так вот, душа моя, — его лицо, покрытое серой, чуть мерцающей в солнечных лучах кожей, было так близко к её, — пришло время применить свои знания на практике. — Сверху! Поперёк! Живот! — командовал Румельштильцхен отрывисто, и Снежка еле успевала совершать нужные выпады. — Не так, — прерывал он её то и дело. — Не верти мечом. Маг заходил со спины и цепко обхватывал правую руку: — Будешь вращать кистью, — шипел он сквозь зубы, — сломаешь руку. Твоему противнику ничего не придётся делать, ты сама себя искалечишь. Снежка молчала, сдувала с липкого от пота лица надоедливые пряди волос, никак не желавшие оставаться в причёске, и продолжала рубить, колоть, преследовать незримого врага. Услышав вместо очередной команды: «Ну всё, на сегодня довольно», — она не смогла остановиться сразу, закончила движение и только после вставила потяжелевший меч в висевшие на поясе ножны. — Неплохо, — заключил Румпельштильцхен, направляясь к стоявшей под водостоком бочке с дождевой водой. — Неплохо… — Его лицо блестело от пота, так же как её собственное, а волосы повисли неопрятными сосульками. — Сегодня, — продолжил он зачёрпывая воду горстью, — мы всего лишь повторяли азы. — Он плеснул себе в лицо пригоршню воды. — Но, надеюсь, это поможет тебе запомнить, что азы необходимы, даже тогда, когда ты освоила большее, даже тогда, когда тебе кажется, что удача на твоей стороне. Ими нельзя пренебрегать. Он говорил так же нравоучительно, как обычно, и Снежка кивнула ему — потому что у неё не было сил и причин спорить, и она тоже пошла к бочке, чтобы напиться прямо из сложенных горстью ладоней. Урок был окончен, этот, по крайней мере. А Румпельштильцхен всё смотрел на неё так, точно хотел сказать ещё что-то, но не решался. И когда Снежке показалось, что она вот-вот услышит его голос, Румпельштильцхен плотнее сжал губы и, резко развернувшись на каблуках, покинул дворик своей раздёрганной пружинистой походкой.

~*~*~*~

Этот день ничего не изменил во взаимоотношениях мага и принцессы. Или почти ничего? Разве то, что тяжёлый взгляд Тёмного, застывшего в неподвижности в своём резном кресле или коротавшего вечер за прялкой, больше не казался Снежке таким отрешённо-равнодушным. Скорее задумчивым или даже грустным. Но, может быть, это не взгляд стал другим, а сама Снежка теперь смотрела на своего временного союзника как-то иначе? Даже молчание не тяготило так как прежде, возможно, потому что теперь Белоснежка чаще решалась его нарушать. — Странно, что ты прядёшь… Вращение колеса не замедляется ни на минуту, и Румпельштильцхен бросает на девушку взгляд полный красноречивого раздражения: — …золото, — заканчивает он за неё. — Это магия, дорогуша. Снежка мотает головой: — Я не о том. Это как раз не удивительно. Ты — волшебник. Было бы ещё страннее, если бы ты прял лён или шерсть, — рассуждает она вслух, и даже не смотрит на него, только на тень на полу, что отбрасывает сидящий за прялкой мужчина. — Странно, что ты вообще умеешь прясть. Это женское занятие. Педаль размеренно поскрипывает. — Странно, что ты стреляешь из арбалета, — передразнивает Румпельштильцхен интонации собеседницы. — Это мужское занятие. — Отец научил меня, — отвечает Снежка, всё так же разглядывая колеблющееся тёмное пятно. — Он любил охоту и часто брал меня с собой. Я и в седле держусь не хуже любого мальчишки. — Тоже отец?.. — рассеянно интересуется мужчина, свивая золотые волокна в тонкую ровную нить. — Ну не сам. Он нанимал мне учителей. Лучших из тех, кого можно было найти в королевстве. Румпельштильцхен молчит, и Снежка думает, что разговор окончен, и даже немного благодарна магу за то, что тот не сказал что-нибудь колкое вроде: «Лучше бы эти учителя научили тебя читать карты или, например, арифметике». Она замирает, погрузившись в воспоминания — слишком дорогие, чтобы делиться ими с кем-то, и вздрагивает, когда в заполненной тишиной зале раздаётся голос Румпельштильцхена: — Меня научили прясть тётушки. Даже и не знаю, были ли они мне роднёй на самом деле. Я был тогда ещё совсем ребёнком. Откуда-то они вытащили маленькую прялку, мне под стать, и объяснили что к чему… — И они тоже пряли золото? Маг сбивается с ритма, и поскрипывание педали перестаёт быть мерным и плавным. — Нет, разумеется, — фыркает он. — Шерсть. Беседа обрывается, чтобы больше не возобновиться, да и была ли беседа? Так — перебросились десятком ничего не значащих слов. Что с того, что Румпельштильцхен не родился золотокожим магом с острыми когтями и кривыми чёрными зубами? То, что он — так же как и сама Белоснежка — был когда-то ребёнком, ничего не меняло между ними, не дополняло заключённый контракт новыми пунктами. Всё это было неважно. Так же как и часы, проведённые Снежкой на лестнице, ведущей из залы в лабораторию: иногда, когда к Румпельштильцхену приходили очередные «отчаявшиеся», как называл маг своих посетителей, она не успевала проскользнуть в свою комнату и была вынуждена прятаться, сидя на ступенях. До неё доносились невнятные голоса пришедших и самого Румпельштильцхена. С ними он говорил вовсе не так, как с ней, и Снежка с удивлением прислушивалась к взвинченным интонациям мага, к высокому, срывавшемуся на дискант голосу. Просьбы, с которыми обращались к Тёмному, были удивительно разнообразны. Одни приходили в поисках лекарств, другим надобны были яды, третьи просили богатства, четвёртые были готовы с ним расстаться ради того, чтобы заполучить какой-нибудь редкий артефакт. Румпельштильцхен никому не отказывал, но назначал цену. Иногда она оказывалась выше, чем были готовы заплатить его посетители. — Я никогда не прошу того, что они не могут дать, — пояснил как-то маг самодовольно. — Но почти всегда то, чего они отдавать не хотят. Снежка только плечами пожала и тут же пожалела об этом — простое движение отозвалось болью в натруженных мышцах: — И какой в этом смысл? — Договоры, сделки только в них смысл и есть. В них основа мироздания, — несколько выспренно уверил её Румпельштильцхен, и Снежка едва удержалась от того, чтобы не пожать плечами снова. Сколь бы доверчивой она ни была, в словах мага ей чудилась фальшь. — Юноше, который просил лекарство для своей матушки, ты мог бы помочь и бесплатно, а вот женщине, приехавшей за ядом — отказать. В конце концов, твоё могущество так велико, что жадничать просто глупо. — Жадничать глупо, — пропел Румпельштильцхен, передразнивая. — Ошибаешься, дорогуша. Очень даже умно. Думаешь, тому юноше пришлось бы идти ко мне за помощью, если бы его богатый сосед ссудил его деньгами, пока болезнь его матушки не зашла так далеко? Или ему бы помог какой-нибудь король или герцог? Но нет, они живут, ни в чём не нуждаясь, но такого бедолагу даже на порог не пустят. — Когда я стану королевой, я это исправлю, — пообещала Белоснежка тихо. — В таком случае ты недолго пробудешь королевой, — отмахнулся Румпельштильцхен и скривился, точно взял в рот лимон. — Впрочем, мне всё равно, — заключил он после недолгого размышления и продолжил прерванный урок. В тот день они, кажется, обсуждали, каким образом Регина сможет использовать магию во время сражения. Или — нравы и привычки гномов? Белоснежка не могла припомнить точно. А вот этот короткий, не относящийся к делу разговор, парадоксальным образом врезался в её память. Всё это не было чем-то важным. По крайней мере, Белоснежка убеждала себя в этом. Как и в том, что пусть с Румпельштильцхеном и можно иметь дело, но доверять ему не следует. Только вот с каждым днём у неё всё хуже получалось не доверять. Может быть, оттого, что этих неважных мелочей и ничего не значащих разговоров скапливалось всё больше. Как и проявлений какой-то стыдливой заботы: маг больше не превращал её убогий наряд в бальные платья, но на рынок за обновками отправил при первом же случае, а как-то проснувшись, Снежка обнаружила рядом со своим ложем добротный тёплый плащ и перчатки из тонкой и прочной замши. Возвращаясь из успешных и не очень экспедиций по поиску союзников, уставшая, промёрзшая и злая на весь свет, Снежка обнаруживала в своей комнате разожжённый камин, бокал с горячим вином с пряностями, а иногда и самого хозяина замка: — Ну как всё прошло? — спрашивал он нетерпеливо. — Будто бы ты сам не видел в своём хрустальном шаре, — бурчала Снежка себе под нос. — У меня, знаешь ли, и без того достаточно занятий, — парировал маг, перекрещивая руки на груди. — Я не могу следить за тобой весь день. — Ну, — признавалась Белоснежка неохотно, — гномы не находят достаточно оснований, чтобы мне помогать. Разве что действовать через фей… У меня, знаешь, есть крёстная фея. — А вот это уже интересно, — если бы не пугающий чёрный оскал меж серых потрескавшихся губ, улыбку Румпельштильцхена можно было бы назвать натянутой, почти робкой. — Голубая. Только вот я её боюсь. Румпельштильцхен вскидывал руки в притворном возмущении и говорил что-то вроде: «Как можно бояться фей и жить под одной крышей с Тёмным?» Снежка вовсе не собиралась рассказывать о смерти своей матери; о повелительнице Ночи Рул Горм, вручившей ей чёрную свечу; о том, как она, десятилетняя, полночи простояла над кроватью спящей нянюшки, так и не решившись зажечь волшебный огонёк; о том, как на похоронах, среди облачённых в траур придворных, Снежка больше всего боялась разоблачения — она могла спасти королеву, но отказалась от этой возможности. Нет, Белоснежке было вовсе не обязательно рассказывать магу о том, что произошло так давно. Но она рассказала. Впрочем, Румпельштильцхен и сам, похоже, открыл ей куда больше, чем хотел изначально. И не только посвятил принцессу в свои планы (вероятно, не все), но и поведал ей о своих потерях (или некоторых из них, поправляла себя Снежка снова). Словно что-то, против их собственной воли, сближало их друг с другом. Взаимная выгода? Одиночество? Та пустота, что они оба несли в себе? Белоснежка долго искала название происходящему между ними, но слово «дружба» подходило больше всего. Когда она поделилась с магом этим открытием, он даже закашлялся, подавившись воздухом, и отдышавшись, заметил: — Ты плохо выбираешь себе друзей. Прониклась симпатией к некой юной особе, и она впоследствии убила твоего отца, а теперь и тебя стремится прикончить. — Мне было одиннадцать лет. Я не очень-то разбиралась в людях. Румпельштильцхен покачал головой: — Похоже, с тех пор мало что изменилось. Меня стоит опасаться, — мужчина растянул губы в жуткой улыбке. — Пока наши с тобой интересы, — его рука описала в воздухе затейливую дугу, — совпадают, я не причиню тебе вреда. Но это не отменяет того, что я опасный человек. Даже моя откровенность может оказаться ловушкой. Белоснежка не стала спорить. Она знала, что Румпельштильцхен прав. И чем ближе она к нему подходила, тем больше убеждалась в этом. Но почему-то это перестало казаться важным.