Ошибка

Шли дни, а Малифисент всё говорила, что антидот не готов. — Попробуй разобраться сам! — кинула она раздражённо в один из его визитов. — Так может быть, у тебя где его рецепт записан? — Румпельштильцхен стряхнул с щёгольской манжеты невидимую соринку. — Может быть, и записан, — почти прорычала Мал, её длинная шея подрагивала, ноздри раздувались с каждым вдохом, и по резким движениям было видно, что совсем недавно она принимала драконий облик, летала над горами и лесом и, может быть, даже обагряла снег кровью какой-нибудь отбившейся от стада козы. — Только я сама не могу приготовить его снова. Даже по рецепту. Не получается повторить. — Вот как, душа моя. А ты не полагаешь, что у меня может получится, — с опасной скукой в голосе произнёс Румпельштильцхен. Ему хотелось всё крушить, хотя в контракте, который он сам же и составил — обычная стандартная форма для таких случаев, был прописан пункт о не причинении ущерба. Мал поджала губы с показным презрением: — Может быть, и получится. Если ты хотя бы наполовину дракон. Огненный взгляд, брошенный в сторону Тёмного, ясно показывал, что ничего драконьего в своём вынужденном союзнике она не видит. Румпельштильцхен незаметно передёрнул плечами: спина зачесалась под сюртуком. Зря ерепенится, подумал он с неприязнью, казалось бы чего проще — выполнить свою часть контракта, нет, надо тянуть время и устраивать тут драму оскорблённого величия. — Так твои записи я заберу, — сказал он сухо, и неопрятный ворох бумаг, лежавший на краю стола с ретортами, исчез, чтобы материализоваться в его собственной лаборатории. — Но мне ещё нужно что-то посущественней. Время идёт. Белоснежка всё глубже погружается в зачарованный сон, вдруг в какой-то момент она уже не сможет вернуться? Малифисент снова запыхтела, раздувая ноздри, как только искры не полетели: — Образец проклятья тебя устроит, ваше Темнейшество? — Вполне. Не говоря ни слова, Малифисента развернулась и с величественной неторопливостью начала спуск вниз по винтовой лестнице: Румпельштильцхена так и подмывало наступить на конец её мантии, медленно сползающей по ступенькам. Но он снова удержался… Помимо раздражения, где-то в глубине души, даже не так уж глубоко, он испытывал к Малифисент и уважение. Мысли о заложенном в их контракте обмане неприятно царапали. В любом случае, выполнит Малефисента свою часть соглашения или нет, она получит вовсе не то, чего ожидает. Сохранить магию, лишившись возможности ей воспользоваться, провести почти тридцать лет в темнице в драконьем облике… Это не совсем та участь, которую Малефисент желала бы для себя. "Ну и поделом! — рассерженно подумал Румпельштильцхен. — Нечего вставать на пути у Тёмного". Хотя что-то вроде не вовремя проснувшейся совести, подсказывало: если дракониха и помешала его планам, то только для того, чтобы защитить своего нерождённого детёныша. Она определённо стала бы лучшей матерью для своего ребёнка, чем многие женщины, готовые избавляться от своих детей и во чреве, и в колыбели. "У меня просто нет выбора" — напомнил себе Румпельштильцхен, как всегда, когда его одолевали сомнения: — "разве есть другой способ протащить магию в мир, где её нет и быть не должно? И как он найдет сына, не имея в запасе даже простейших поисковых заклинаний?" Запасы зелий хранились в подвале, и обстановка здесь больше походила на винный погреб. Пока Мал цедила зелье в хрустальный кувшин в серебряной оплётке, Румпель оглядывал ряды бочек. От исходящей от них волнами магии голова шла кругом. Обычный человек тоже почувствовал бы это, но не понял, что именно с ним происходит. Особое чутьё Тёмного позволяло различить оттенки: каких бы ингредиентов не было в этом составе, они были замешаны на ненависти, предательстве, древней драконьей магии… И обычное сонное зелье, может быть, даже из тех, что могла бы сварить любая мало-мальски грамотная ведьма, преобразилось в настоящее проклятье. Много же она его приготовила… Сильно разозлилась? Работала над ним в драконьем облике? — Ты что, целое королевство собиралась усыпить? — не удержался Румпельштильцхен от шутки, поудобнее перехватывая сосуд: перемещать подобные составы магически опасно — можно нарушить чистоту того волшебства, которое в нём заключено. — Королевство и собиралась, — неожиданно отвечает Малифисента абсолютно серьёзно. — Но передумала.

~*~*~*~

Румпельштильцхен, конечно, искал и другие пути. Карту глупого, но предназначенного Белоснежке самой судьбой, пастуха Дэвида он уже разыграл. Пришлось немало постараться: ещё во время их первого — вернее второго — знакомства Румпельштильцхен успел убедиться, что по указке Тёмного Дэвид действовать не будет. Прибегать к банальному шантажу на этот раз не хотелось: способ на самом деле не столь надёжный — надавишь чуть сильнее, и человечек сломается. Гораздо лучше, если человечку самому что-то надо от Тёмного… Впрочем, с Дэвидом подобный номер не прошёл. Парень оказался твердым орешком. И, к чему скрывать, хорошим человеком. Пришлось проворачивать сложную комбинацию, начавшуюся с древнего (а на самом деле созданного Румпельштильцхеным вот только что) манускрипта, в котором открывалась великая тайна, что разбудить уснувшую вечным сном может только пастух, в чьём стаде есть овца с золотым руном. Этот манускрипт — старить его пришлось без помощи магии, проверить его на её следы у фей гномы, конечно, догадались, а вот на следы крепко-заваренного чая не додумались — как бы случайно попался Умнику в Библиотеке. Сделать так, чтобы на ферме у Дэвида родился златорунный ягнёнок, было не так сложно. Он даже не стал использовать для этого свою собственную магию — перестраховался, заключил ещё одну сделку с царём Мидасом. Сделать так, чтобы гонец, отправленный на поиски волшебного агнца, заплутал и попал на земли короля Георга и столкнулся с его солдатами именно рядом с деревней, в которой жил Дэвид, оказалось сложно, но осуществимо. Немного морока, немного сделок. Доброта и милосердие Дэвида были самым зыбким пунктом в этом плане, но он всё-таки сработал. То есть как — и приют легко ушибленному при падении с лошади гонцу Дэвид дал, и про золоторунного ягнёнка его рыжая Мэри проболталась. И трогательная история про королеву, сражённую проклятием, возымела своё действие. Дэвид вместе с ягнёнком отправился к Белоснежке — магия Тёмного перенесла бы их в один миг, но Румпельштильцхен понимал, что выдавать своё участие в этой истории неразумно. Даже если пастуха удалось бы уговорить, королевский совет и без того насторожило то живое участие, которое Тёмный уже принял в этой истории. Ещё одна демонстрация силы и заинтересованности была не к месту, да и Белоснежка рассердится, когда проснётся… Чтобы приблизить это самое «когда», Румпельштильцхен незримо берёг Дэвида на протяжении всего пути, отводя от него то разбойников, то солдат царя Георга, то шпионов Регины. Румпельштильцхен даже позволил этому пастуху целовать королеву Белоснежку — его Снежку, которую никто из собравшихся в зале поглазеть на чудо даже и не знал так, как знал её он. Но всё оказалось напрасным! Дэвид почтительно лобызал королеву в лоб, прикладывался к ручке и по настоянию Ворчуна чмокнул спящую в губы. Никакого эффекта не последовало. Даже кончики ресниц не дрогнули. Больше всего Румпельштильцхену хотелось забрать Снежку подальше отсюда. В Тёмный замок, в ту девическую спаленку, которая долго была ей почти домом. Туда, где нет чужих глаз и пафосных речей Голубой, которая присутствовала при этом фарсе, который он же, Румпельштильцхен, и подготовил. Так что он поскорее убрался восвояси, как и Дэвид со своим чудо-ягнёнком. Только отправились они в разные стороны, пастух, навсегда отравленный красотой спящей Королевы, к себе на ферму, а Румпельштильцхен — к Малифисент. Её бесконечные отговорки его порядком утомили.

~*~*~*~

До своей лаборатории Румпельштильцхен добрался только к ночи. Заскочил ещё к Фредерику и Эбигейл, и застал их в ужасном настроении. Вести о том, что земли Леопольда снова остались без присмотра, молодая королева то ли умерла, то ли уснула зачарованным сном, дошли уже и сюда, и царь Мидас начал собирать войско для маленькой победоносной войны. Ни Эбигейл, ни Фредерика эта перспектива не радовала. Принцесса вообще обладала практичным умом и при этом довольно миролюбивым характером, хотя с виду и казалась жёсткой и надменной. Да и Белоснежку она знавала, в детстве они не раз пересекались, круг коронованных особ Туманного Берега был достаточно узок. Так что Румпельштильцхену даже не пришлось ни о чём просить: он выстроил разговор так, что они сами начали упрашивать его, чтобы он остановил войну. И по совпадению, сделать это можно было, только разбудив Белоснежку. Хотя для затравки Румпельштильцхен предложил другое средство: вырвать царю Мидасу сердце и вручить сей орган его дочери, пусть командует папашей по своему усмотрению. Румпельштильцхен долго хихикал, наблюдая за тем, как кривится от отвращения Фредерик, и невольно потёр руки, зорким зрением Тёмного заметив всего две секунды промедления Эбигейл — прежде чем с негодованием отвергнуть этот путь, принцесса всё же задумалась. Что ж, возможно, впоследствии это пригодится... Но сегодня Румпельштильцхен здесь был не за этим. Он позволил уговорить себя «попытаться разбудить королеву Белоснежку», сказал, что для этого ему понадобится по волоску от Фредерика и Эбигейл, и даже умудрился стребовать у этих двоих услугу за хлопоты. — Но у вас же уже были наши волосы, — вспомнила Эбигейл. — Я их уже использовал, — Румпельштильцхен склонился в полупочтительном поклоне, — ваши высочества. Использовал, чтобы изменить проклятие застывшего времени и чтобы, впоследствии привнести магию в тот мир, где её нет и быть не может. Но докладывать эти подробности он не собирался. — А это точно подействует? — поинтересовалась Эбигейл. Фредерик благоразумно молчал. Видимо, готовился к роли принца-консорта. — Истинная любовь сильнее всех проклятий, — шутовски грассируя, заключил он, как будто именно в этой фразе и заключался ответ. На самом же деле в ней заключался вопрос, на который ему самому ещё предстояло ответить. День был слишком долгим. Человек, каким бы сильным магом он не был, свалился бы уже от усталости, если не в обморок, то в сон. Тёмному же отдых не нужен… по-крайней мере, теоретически. На практике бесконечно и безрассудно черпать силу из источника тёмной магии было не так уж безопасно даже для него. Голоса, которые ему так долго удавалось заглушать, снова звучали в ушах. Ещё несколько таких дней, и от Румпельштильцхена ничего, кроме оболочки, не останется, Тьма овладеет его разумом и сердцем окончательно и… «Мне нужен мой папа», — вызвал Румпельштильцхен в памяти голос Бея, и радостное возбуждение Тёмного, почуявшего добычу, заглушила привычная глухая боль.