Ошибка

Чтобы создать видимость нейтралитета, Румпельштильцхен наблюдал за боем в некотором отдалении, но устал так, словно сам махал мечом и уворачивался от мощных лап и струй огня. Он знал, как закончится сражение… Предполагал. Что-то похожее открывалось ему в видениях будущего. Но после того, как его планы раз за разом шли наперекосяк, он уже не доверял пророческому дару всецело. Вихрь образов, развилки вероятностей, даже ему было трудно разобраться с этим. И теперь его снедало нетерпеливое беспокойство. В высоких окнах замка в очередной раз полыхнуло огнём, и потрескавшиеся от жара стёкла вылетели наружу. Вслед за ними вылетела и сама Малифисента, величественная и устрашающая. Сплюснутую, почти треугольную голову венчали рога, в широко поставленных карих глазах загорались и тухли алые искры. За двести лет жизни Темным Румпельштильцхену пришлось повидать немало драконов, и Малифисента выглядела как их королева. Если бы не одна подробность: сидящая верхом фигурка в блестящих серебром доспехах, казавшаяся неправдоподобно маленькой на фоне черной драконьей туши. Принц Филипп затянул на горле драконихи петлю из тонкой, но прочной цепи и, обмотав другой её конец вокруг собственной талии, мертвой хваткой вцепился в острый выступ хребта там, где у драконихи заканчивалась шея и начиналась спина. Остроумное решение. Румпельштильцхен невольно усмехнулся и проследил глазами за маневрами Малифисенты. Она сделала несколько кругов в небе, перекувырнулась, в надежде сбросить с себя надоедливого принца и с риском самолично рухнуть на землю, но всё было тщетно. Филипп держался крепко. Они полетели над лесом. Огнём Малифисента больше не дышала и летела тяжело… причина была не только в том, что она носила дитя и утратила прежнюю резвость, но и в том, что принц Филипп успел нанести ей несколько несмертельных, но неприятных ран. Перепонка левого крыла была порвана, и скоро дракониха стала заметно крениться набок. Румпельштильцхен последовал за ними: вмешаться, если принц Филипп забудет о данном обещании и решит добить дракониху. Но не пришлось. Принц выполнил свою часть договора и кувырнулся в море, а Малифисента полетела в своё убежище в горах, зализывать раны… Румпельштильцхен не стал дожидаться Филиппа на берегу, оставил коня в полной сбруе — в расчёте, что принцу хватит ума воспользоваться этим подарком, а не топать к своей возлюбленной пешком, и перенёсся в замок принцессы Авроры. Принцесса была на месте, и спала сном столь похожим на тот, что владел и Белоснежкой. Разве что казалась ещё более безжизненной: Аврора находилась под властью проклятия гораздо дольше. Румпельштильцхен двумя пальцами дотронулся до щеки принцессы — ещё теплая — значит, с ней поцелуй должен сработать. Если, конечно, Аврора любила принца Филиппа так же, как тот её. Он сдул пыль с ресниц; что-то горюющие родители не слишком позаботились о своей зачарованной дочери… Поговаривали, что король Стефан лишился рассудка ещё до того, как его дочь заснула. Эта участь была предсказана принцессе при рождении, и отец сошёл с ума от самого ожидания несчастья. Принцесса Аврора с раннего детства стала заложницей его страха и росла не при дворе, а в башне, угрюмо торчащей посреди леса, спрятанная от мира за высокой колючей изгородью. Конечно, для принцессы нанимались и няньки, и учителя хороших манер, но демонстрировать эти манеры она могла разве что с прислугой и во время редких визитов своих венценосных родителей. Посторонние в башню не допускались, а участвовать в балах и приёмах, как и положено наследнице престола, Авроре не приходилось. Народная молва и досужие поэты успели сложить о знакомстве Авроры и Филиппа и сплетни, и песни, но если в домыслах сплетников порой можно отыскать крупицы истины, верить поэтам — последнее дело. Для красного словца прибавят и то, чего не только не было, но и быть не могло. Теперь, когда Румпельштильцхен видел Аврору своими глазами, история о том, что Филипп поднимался к окну башни, взбираясь по косе возлюбленной, казалась ему смешной: разметавшиеся по подушке жидкие кудри едва доходили до плеч. Все было куда проще и куда сложнее: принца и принцессу свели родители, которым этот брак сулил много взаимных выгод, что случается часто. Но принц и принцесса действительно полюбили друг друга, что случается гораздо реже. И когда на пути их брака возникли препятствия в виде пророчеств, проклятий и дракона-оборотня, и родители принца задумались, стоят ли выгоды рисков (одно дело мутное предсказание о том, что их невестка, возможно, уснет на сто лет, уколовшись веретеном, а другое — Малефисента в гневе), именно Филипп настоял на том, что помолвка не будет расторгнута. Румпельштильцхен огляделся в поисках укрытия: его дела здесь ещё не были завершены, но сбивать принцу романтический настрой не хотелось. Спальня была маленькой и скудно обставленной: большую часть комнаты занимала кровать, над которой возвышался шёлковый балдахин, расшитый нежно-розовыми, уже припылившимися бутонами. Между высокими столбиками изголовья плели свою паутину пауки. У окна расположился маленький и шаткий столик с пяльцами и нитками. Ничто из этого не подходило для того, чтобы спрятаться. Ну, не лезть же в сундук, покрытый полинялым гобеленом? Если бы на месте Румпельштильцхена была, например, Кора, или другая мало-мальски толковая ведьма, она применила бы заклятие невидимости. Или притворилась старушкой-служанкой со сморщенными, точно моченые яблоки, трясущимися щеками и добрым взглядом… Но он не мог ни первого, ни второго. Проклятие Темного давало своему носителю невообразимую мощь, но было ограничение, которое Румпельштильцхен так и не одолел: он не мог изменить свой облик. Чешуя, как ни прячь, проступала через любое обличье. Румпельштильцхен открыл сундук, и на него пахнуло терпким ароматом пижмы. Здесь тоже не нашлось ничего полезного, лишь несколько девичьих платьев. А вот гобелен… Это могло сработать. Вернув наряды на место, Румпельштильцхен припорошил сундук тонким слоем пыли, сел на окно и посмотрел на дорогу. Пока пустую. Наряд стражи стоял возле ворот замка, охраняя сон принцессы. Дожидаясь спасителя. Румпельштильцхен поудобнее устроился, оперся спиной об оконную нишу, скрестил ноги и тоже приготовился ждать. Лишь к вечеру, когда небо утратило свою прозрачность и на западе разлилась кроваво-алая заря, на развилке уходящей в лес дороги показалось облачко пыли, всё приближавшееся к башне замка. Вскоре уже можно было разглядеть, что это конный рыцарь в лёгком доспехе… Когда сомнений в том, что всадник не кто иной, как принц Филипп, не осталось, Румпельштильцхен спрыгнул с подоконника, встал к стене напротив изголовья, почти вжался в неё, и между ним и спящей принцессой возник гобелен с единорогом, калачиком свернувшимся у ног долговязой девицы. Гобелен был в меру протёрт и пропылён так, словно висел здесь всегда. Непроницаемый снаружи, он надёжно скрывал Румпельштильцхена от посторонних глаз, зато с той стороны всё происходящее в комнате было видно отлично. Немного магии — и самые обычные предметы могут обрести необычные и весьма полезные свойства. Неблагозвучно заскрипели дверные петли, и в спаленку вошёл принц Филипп. Он как-то робко откинул одну из занавесей и тяжело уселся на край кровати. Снял плотные перчатки из драконьей кожи, взял принцессу Аврору за руку, пробормотал что-то неразборчивое. Румпельштильцхен с трудом сдержал раздражённый вздох. Но принц, наконец, вспомнил, зачем он здесь, склонился над спящей Авророй и поцеловал её. Волшебное сияние зажглось на губах влюблённых, сияние, которое должно было заполнить спальню, излиться волшебным радужным светом на всю округу, отразиться в небесах и разбудить Аврору. Но ничего из этого не произошло, лишь радужный шарик сорвался с губ принцессы и, отскочив в сторону стены, в тот же миг оказался в острых когтях Румпельштильцхена. Гобелен исчез, и Филипп схватился за меч, увидев притаившегося у стены ухмыляющегося Тёмного. Не медля ни секунды, он бросился на мага, но было поздно — сталь лишь зря затупилась о стену… …Румпельштильцхен был уже за десятки миль отсюда, в тронном зале, где на постаменте стоял не трон, а хрустальный гроб. У Филиппа и Авроры впереди было ещё много поцелуев, и каждый из них мог снять сонное проклятие с принцессы, но только первый — годился для того, чтобы разбудить Белоснежку. Румпельштильцхен не стал объяснять это Филиппу, но понадеялся, что тот додумается сам. А не додумается, так что ж, глупцы не заслуживают своего счастья. Румпельштильцхен приглушил звуки, чтобы стук каблуков по паркету не привлёк внимания стражи. Зрители ему были не нужны. Он подошёл к гробу и в очередной раз посмотрел на лежащую в нём женщину. За те недели, что Белоснежка провела в Зачарованном сне, румянец успел исчезнуть со щёк, кожа обрела матовую бледность и словно истончилась, а под полукружьями ресниц проступила синева. Но сердце ещё билось, а значит, он успел, он пришёл вовремя. Румпельштильцхену не обязательно было касаться её губ, достаточно было освободить украденное волшебство, но он не удержался. Искушение было велико. И, в конце концов, никто не увидит. Пятнышко переливающегося цветами радуги поцелуя взлетело и растворилось на его собственных губах. Румпельштильцхен подошёл к гробу вплотную и поцеловал Белоснежку в лоб, нежным, целомудренным поцелуем. Наверное, уже сотым по счёту. Но первым, который сработал как надо. Сияние радужной волной распространилось по залу, и Снежка со стоном пробудилась и, обхватив его за плечи, поцеловала в ответ, влажно чмокнула куда-то в золотую с прозеленью щёку, забормотала: «Я ужасно глупая, правда? Я ведь сама захотела уснуть, а потом всё ждала, когда ты меня разбудишь». «Потом, всё потом», — шепнул он в ответ. Ему пора было бежать. Растворяться в воздухе. Занимать свой наблюдательный пункт у хрустального шара. Сияние должно было уже давно привлечь сюда и стражу, и придворных, и разношерстный сброд из королевского совета. Но он не удержался от ещё одного эффектного жеста. Или всё дело было в том, что ему слишком невыносимо было оставлять Белоснежку — свою Снежку — в этом опостылевшем гробу. Он подхватил её на руки, легко, точно ребёнка, и… как раз в этот миг двери распахнулись, и в комнату влетело облачко голубого света. Рул Горлм. За ней следовали гномы и с полдюжины рыцарей в полном облачении. Вот теперь, подумал он, действительно пора. Он хотел поставить Снежку на гладкий пол и, по обыкновению, исчезнуть в багровом дыму, но не смог сделать ни того, ни другого. Магия подвела его так же, как подвели собственные руки. Он застыл, охваченный странным параличом.