Ошибка

      Слёзы, о которых говорила повитуха, так и не пришли. Застряли колючими соляными кристаллами где-то в глубине глаз. Белоснежка машинально растёрла лицо руками, пытаясь стереть с него липкий подсохший пот, вернуть себе подобие румянца. Левая ладонь отозвалась болью — ожог, полученный во сне, ещё не зажил. Снежка не удивилась — такое случалось с ней уже не впервые. За занавесью раздавался грохот горшков, сменивший мерный глухой стук. Белоснежка огляделась в поисках хоть какой-то одежды и увидела разложенную на сундуке сорочку — её собственную, и нижние юбки, которые ей дала Красная Шапочка. Не удивительно, что хозяйка дома догадалась об устроенном ими маскараде. Тонкая ткань, из которой сорочка была пошита, уж точно не водилась в сундуках у обычных крестьянок. И юбки из отбелённого льна рядом с ней казались грубыми. Вся одежда была отстирана от крови, высушена, а на ощупь казалась тёплой. И пахла — дымом и травами. Снежка одевалась медленно, мешала слабость и отдававший болью при каждом движении бок. Под юбками Снежка обнаружила колючие шерстяные чулки и, недолго думая, натянула их тоже. Платья нигде не было видно. Какое-то время она сидела на сундуке, приноравливаясь дышать так, чтобы это не было больно. Потом она поднялась, сморгнула, прогоняя вновь появившиеся перед глазами радужные пятна, и пошла за занавесь. Оставаться наедине со своими мыслями не хотелось. Повитуха сидела за столом, уставленным не едой, но снадобьями, и пестиком растирала в ступке какие-то орехи или корешки. — Я не нашла своих башмаков, — проговорила Снежка смущённо. — И далеко ты в них собралась? — спросила хозяйка, не отрываясь от работы. — Я их у порога поставила, нечего тут полы топтать. Травы они, знаешь, чистоту любят. Если ноги стынут, ты войлочные надень пока. Глянь в сундуке у двери. И действительно, у двери стоял сундук, украшенный какой-то немудрёной резьбой. Снежка кряхтя подняла крышку и обнаружила под ней и войлочные башмаки, уже кем-то заношенные, но на вид чистые, и клоги, и целый ворох тёплой одежды. Вздыхая после каждого движения и давя стоны, Снежка обулась. Хороша же она будет, когда вернётся во дворец: можно сказать, что упала с лошади… Да только кто ей поверит, если все лошади стоят неосёдланными в конюшне. — Ничего, скоро полегчает… — обещала повитуха, словно прочитав мысли гостьи. Она на перестала стучать пестиком, сыпанула в ступку какой-то сушёной травы из одного из кулёчков. — И не таких на ноги поднимала. Ты за стол садись, садись… Сейчас сообразим чего… Хозяйка оторвалась от своего занятия и захлопотала: принесла из камина горячие кирпичи, поставила их на стол, поставила на них глиняный чайник, залила в него горячую воду и засыпала трав. Снежка смотрела как спокойно, выверенно, неторопливо, но споро двигаются руки знахарки, и смятение в её душе словно тоже утихало. Наконец, она поставила перед Снежкой чашку с настоем. Она отпила немного и неожиданно для себя самой улыбнулась пересохшими, словно одеревеневшими губами. — Вкусно, — признала она благодарно. — А вы — ведьма? — А ты будто бы нет? — взглянула на неё хозяйка дома своими прозрачными глазами. — Такие сны простецам не снятся. — А откуда вы… — Уж знаю. Догадаться не сложно, что без магии не обошлось. И полно выкать, — сказала повитуха слегка рассержено. — Я не старуха и не из благородных. Ты, может, к другому обращению привыкла. Да только и мне теперь тебя госпожой не называть — я тебя в чём мать родила видела, с того света вытянула. Так что за сны тебе снятся, сестрица? — Это не моя магия, — объяснила Снежка и отпила ещё чуть-чуть. Отвар был странным на вкус, горьковатым и пряным, но от него прояснялось в голове. — На мне проклятие, его вроде бы и сняли, но не до конца. — Дай-ка, — повитуха села рядом. — Руку твою хочу поглядеть. Она долго рассматривала пузыри, покрасневшую кожу, тыкала твёрдым пальцем в ладонь, а потом легко поднялась и скрылась за занавесью, в той части дома, что, кажется, служила и родильней, и спальней. Не успела Снежка сделать и двух глотков отвара, как повитуха вернулась с крошечным стеклянным пузырьком в руках. В нём золотом переливалась густая жидкость. Когда повитуха вынула пробку, в помещении сразу запахло летом. Кончиком деревянной палочки целительница подцепила оттуда немного вязкой мази, распределила её по обожжённому участку кожи, и налившиеся пузыри сдулись, точно не было, и жгучая боль, терзавшая Снежку с момента пробуждения, исчезла, растворилась. — Ох, а можно так с моими рёбрами? — спросила Снежка, разглядывая ладонь. — Или эта штука только от ожогов помогает? — Только от проклятий. Коли рёбра тебе не колдовством сломали, так их не исцелить, — пояснила знахарка. — Но мазь эта тебе ещё пригодится. Могу продать… Или обменять на что… — У меня найдутся деньги. Заплачу серебром. И сколько я должна за мазь и всё, что ты для меня сделала?.. Снежка снова огляделась, надеясь обнаружить своё платье и спрятанный под передником кошелёк. — Ох, нет, — смуглый лоб знахарки прорезала поперечная морщина, — за всё не надо. Мазь продаётся, жизнь бесценна, за неё серебром не платят. — Чем же ты живёшь? — поинтересовалась Снежка. Этот скучный разговор о деньгах как-то успокаивал её. — Разве тебе не платят за помощь… — Плату не беру, от подарков не отказываюсь. Такой уж порядок, не я его выдумала, не мне менять. — А почему имя своё скрываешь? Добрых колдуний никто никогда не обижал… — Я не колдунья, я повитуха, — настойчиво повторила хозяйка. — И не обо мне разговор. Ты, девушка, ко мне дорогу не протаптывай. Ты лучше сейчас о своём спроси… — знахарка опустила голову, точно не хотела смущать Снежку своим взглядом. — Ребёнок-то не желанный был?.. Могу подсобить, рассказать, что делать, чтобы не повторилось такого… — Нежеланный, — согласилась Снежка, и к глазам её подступили едкие слёзы. — Нежеланный, — повторила она с каким-то глухим рыданием. «Нежеланный», — звучание этого слова горечью въедалось в сердце. Разве могло быть что-то желаннее ребёнка от мужчины, которого любишь? Если Румпель так любил своего пропавшего сына, разве он отказался бы от их детей? Неужели в его сердце не хватило бы любви на её малыша?.. Но даже одному ребёнку не хватило места в этом мире, где она отвечает за счастье целых королевств, но не заслуживает своего собственного. — Я не знаю, — выдавила она из себя с трудом и почувствовала, как её заключают в осторожное, но крепкое объятие. — Ничего, ничего… — горячо зашептала ей в ухо молодая женщина. — Я научу тебя. Есть травы — на новолуние пить, есть травы — в отваре купаться. Есть иголочка заговорённая, зашить в простынный шов. Но если дитя решит, что ему пришла пора родиться, тут уж не отвертишься. — она отстранилась, взглянула на Снежку без улыбки. — Раз не получилось, значит не вовремя. Ты поплачь, плохо ему было не оплаканным. А теперь ладно будет. Знахарка сжала руки Снежки своими твёрдыми и прохладными ладонями и запричитала по-деревенски, Снежка половины слов не понимала — так у них не говорили, не так у них провожали, но почему-то с каждым словом этого воя, похожего на песню, или песни, похожей на вой, боль, сжимавшая сердце железными обручами, отпускала, отходила в прошлое. К тому времени как Красная Шапочка вернулась с целым ворохом сушеницы, Снежка уже не плакала. Она успела одеться во вчерашнее платье, запаковать в корзинку несколько мешочков с травяными сборами и мирно сидела за столом, шелуша семена — хозяйка дома дала ей их с присловьем: «Найдёшь чем руки занять, и на душе полегчает». Повитуха налила Красной Шапочке своего особенного чая, ссыпала сушеницу в передник, и кивнула на скамью: — Садись, горячего выпей с дороги. Красная Шапочка уселась и, обхватив кружку двумя руками, шумно отхлебнула. Хозяйка дома тем временем связывала принесённую траву в пучки, приговаривая вполголоса: — Всё сюда, всё в дело пойдёт. — Покончив с этим она нахмурилась и многозначительно посмотрела на опустевшую кружку Красной Шапочки: — Напилась? — Спасибо, — вежливо улыбнулась Шапочка. — Ну, что, мне спасибо, вам пожалуйста. Всё, девицы-бабоньки, погостили и будет. — А разве трава не для Мэри нужна была? — лицо у Красной Шапочки вытянулось. — Не вы одни в белом свете, кому моя помощь пригодится. Трава эта в дело пойдёт. Есть у меня одно снадобье — как раз только её и не хватало, чтобы составить. Оно боль женскую унимает, а подруге твоей уже не пригодится. Не будет у неё болей, только слабость… Да и то, на ноги я её поставила, так что пусть идёт на своих двоих, откуда пришла. Это бы могло прозвучать грубо, если бы не было сказано так добродушно. Повитуха выпроваживала их, но Белоснежка и сама понимала, что задержалась слишком надолго. Её давно хватились, и ей предстояло придумать, как объяснить своё отсутствие или как настоять на своём праве ничего не объяснять. Снежка отложила в сторону недолущёные семена, попросила у Красной Шапочки сумку и уходя оставила на конце стола столбик из серебряных монет. — Это не плата, — опередила Снежка вопрос знахарки. — Подарок. Благодарность. И если чем могу ещё отблагодарить, только скажи… — Что ж, запомню, — знахарка в который раз за день улыбнулась, но на этот раз улыбка не достигла её глаз, внезапно сделавшихся грустными и строгими. — Подождёт до беды… Что за беда, уточнять Белоснежка не стала. На улице было ещё светло. Шли они медленно, неслышно ступая по мягкому мху: Красная Шапочка приноравливалась к шагу подруги. Спустя какое-то время, когда домик повитухи остался далеко позади, а езжая дорога ещё не показалась, волчица потянулась к застёжке плаща. — Ну, что, — предложила она. — усидишь, если перекинусь? — Постой, — удержала её руку Белоснежка. — Я хотела тебя спросить. Есть новости от Грейс? — О да, — непривычно озабоченное лицо Красной Шапочки расцвело улыбкой. — Мы с бабушкой заходили к ней. Милая такая девчуля! Я-то в её годы была ещё тем сорванцом, меня бы никто не назвал милой! Мы бы взяли её к себе, тем более соседка, у которой Грейс живёт, совсем не против. — Я тоже думаю, у вас она была бы в безопасности, — согласилась Снежка. — Если бабуля берётся за чью-то защиту, я за этого человека спокойна. Красная Шапочка коротко рассмеялась: — Это точно… Но ничего не вышло. Малышка отказывается переезжать, думает, папа будет её искать. — Как бы не нашла Злая Королева… — Снежка с трудом подавила вздох. — О ней есть вести? — А как же! — И ты молчишь? — Ты без памяти лежала, когда дрозд прилетел, — Красная Шапочка возвела глаза к светлеющим небесам. — Я с ног сбилась в поисках нужной травы… Пусть она потом ненужной оказалась. — Ну, для кого-нибудь пригодится, — Снежка вздохнула. — Так что за весть?.. — Злая Королева выкрала своего сына, — Красная Шапочка пожала плечами. — Значит, какое-то время ей будет не до чего. Может быть, даже насчёт Проклятия передумает. Снежка с сомнением покачала головой, хотя порой и к ней приходила мысль: если бы только Регина стала чуточку счастливее, она бы не захотела уничтожать весь мир. Или захотела бы? — Дай мне письмо. Красная Шапочка достала из-под корсажа свёрнутый клочок, на которой дешёвыми чернилами было нацарапано короткое послание. Снежка несколько раз перечла написанное, посмотрела нет ли чего с другой стороны, и вздохнула: — Это всё? Больше ничего не было? — спросила она, комкая записку в кулаке. — Ни слова, — беспечно подтвердила Красная Шапочка. — Если бы кто-то привязал бы к ноге дрозда шляпную коробку, я бы это точно заметила. Снежка плотнее сжала губы. — Огниво у тебя при себе? — Конечно, подруга. Несколько секунд они наблюдали как неохотно тлело послание, написанное даже не на бумаге, а на полоске льняной ткани. Лишь под конец пламя занялось и с шипением потухло на влажном мху. — Вот я не пойму, — заметила Красная Шапочка, — почему твои письма ко мне приходят. Так и ждать дольше. — Ты ещё спроси, почему не королевской голубиной почтой, — Снежка улыбнулась в первый раз за сегодняшний день. — И почему я не в карете по делам езжу, а на твоём загривке. Если уж мы нашли подмогу под боком у Регины, то и в моём дворце её шептунов наверняка хватает.  — Да ладно, — недоверчиво вытаращила глаза Красная Шапочка, — кто будет помогать Злой Королеве! — Почти каждого можно подкупить, запугать, и, в конце концов… — «вырвать сердце и командовать через него» — этого Снежка не договорила и закончила иначе: — она же ведьма. От этой короткой речи во рту пересохло, а перед глазами снова поплыли уже знакомые красные круги. Снежка пошатнулась и сделала шаг вперёд, а Красная Шапочка подхватила её под локоть: — До дома продержишься? —  встревоженно заглянула она ей в лицо и только дождавшись кивка, вновь перекинулась волчицей.

~*~*~*~

Её малыш тонул, а Регина стояла и беспомощно смотрела на расходящиеся по воде круги. Всё её волшебство было бесполезно: она могла одним взмахом руки перенести кого угодно, куда угодно, но для этого нужно было видеть человека. А перевёрнутая тележка и слой тёмной воды скрывал Генри от глаз. Регина могла спалить дотла собравшуюся здесь кучку зевак, она могла метнуть испепеляющим заклятием в стражников — почему она только не сделала это раньше? — она могла отнять десятки жизней, но спасти единственную ей оказалось не под силу. Регина уже вскинула руку, чтобы отправить на тот свет всех, до кого сможет дотянуться, всех, кто осмеливается жить, когда её сын умирает. Пусть это будет её последним колдовством — лучники на башнях короля Георга не переводятся и бьют без промаха — им для этого и магия не нужна. Когда она увидела стоящего на краю рва Рича, её нового ливрейного лакея, который бросился в воду, она ощутила только гнев — как он посмел нарушить её приказ и последовать за своей Королевой, вместо того, чтобы ждать её на запятках кареты? Она готова была заставить его поплатиться первым, но жгущая её изнутри магия так и не успела излиться огнём. Дерзкий слуга исчез под тёмной водой и спустя несколько невероятно долгих мгновений вынырнул на поверхность с Генри на руках. Магия осыпалась пеплом, замаравшим ладонь и платье — возникшие в её душе облегчение и благодарность затушили этот огонь. Никто и не заметил: всеобщее внимание было обращено на маленького принца, бледного, безмолвного. Регина отряхнула пепел с ладоней, щёлкнула пальцами, и Генри вместе со своим спасителем исчезли в клубах магического дыма и оказались в безопасности, в тёмном бархатном нутре кареты. Ещё одно, еле заметное движение, и она уже сидела напротив. — Генри, мой мальчик, — Регина порывисто прижала к себе сына: мокрого, холодного, обмякшего, прильнула к его замёрзшим губам, пытаясь уловить дыхание. Грубые, мокрые, горячие мужские руки перехватили безвольное детское тельце. — Что ты де… Лакей опрокинул мальчика лицом вниз, с силой сжал ему грудную клетку… — Мой сын! Но Генри, остававшийся безучастным к её ласкам, на этот раз закашлялся и слабо застонал. — Если ты только причинишь ему вред… — прошипела Регина угрожающе, но вырывать сына из рук мужчины не стала. Похоже, он знал, что делал. А сама она, со своим слабым арсеналом целительской магии снова оказалась почти бессильна: Румпель учил её заживлять раны, снимать жар… А вот как помочь утопленнику… Регина гораздо лучше выучила те уроки, что помогали калечить, а не целить. Мужчина уложил Генри набок на широко расставленные колени и резко ткнул ребёнка кулаком под грудь. Из открытого ротика полилась вода, и Генри завертелся и захныкал. — Дола, — забормотал он, не открывая глаз. — Дора… Регина прикусила губу: сейчас не время для ревности, — и аккуратно коснулась лица сына. На кончиках её пальцев зажглось голубое холодное пламя исцеляющей магии. Она не знала, сработает ли волшебство, но страдальческое выражение сошло с лица ребёнка. Генри ещё несколько раз кашлянул, каждый раз извергая из себя немного воды, и наконец затих. Глаза его были по прежнему сомкнуты, а рот открыт, но ровное дыхание и разлившийся по щекам румянец не оставляли сомнений — он спал. Регина подхватила сына на руки, открыла дверцу кареты и велела дремавшему на козлах Джону трогаться с места. Лакей же вышел из кареты, с неуклюжей предупредительностью захлопнул дверцу и снова занял своё место на запятках. «Он до нитки вымок», — мелькнуло в голове у Регины, хотя она не могла понять, с какой это стати её заботит самочувствие прислуги. Впрочем, в пути она почти забыла обо всём. Впервые за много-много месяцев она держала на руках сына, и тот, сам того не осознавая, доверчиво прижимался к ней во сне. Только уже тогда, когда они подъехали к замку её отца и лакей откинул перед ней лесенку, открыл дверь и замер в почтительном поклоне, она обратилась к нему: — Ты ужасно вышколен, знаешь? Лакей пожал плечами, что было грубейшим нарушением этикета, но на этот раз Регина не стала его одёргивать. — На этот раз я тебя прощаю, — сообщила она милостиво. Руки ей оттягивал Генри, но она всё же умудрилась высвободить одну и с негромким щелчком пальцев вернуть своему слуге и рот, и дар речи. Впрочем, тот не поспешил им воспользоваться. Неглубоко поклонившись, он молча отправился к карете. — Постой, — остановила его Регина. — Ты… Как тебя зовут? Мужчина встретился с ней глазами: — Рич, моя королева. Она не могла отделаться от ощущения, что в золотисто-карих глазах таится насмешка. Но обрушивать на голову новоиспечённого лакея новые кары ей отчего-то не хотелось. — Это ясно, — процедила она раздражённо. — Как тебя по-настоящему зовут? — Робин.