Ошибка

Дверцы за ними захлопнулись. Румпельштильцхен стиснул Белоснежку в неловких объятиях и весь превратился в одно желание, в один страстно повторяемый одними губами адрес: мир без магии, туда и тогда, где мой сын. Вслух проговаривать не было нужды, но Румпельштильцхен всё же шептал, в страхе, что какая-нибудь посторонняя мысль помешает, и шкаф отправит их или вовсе не туда, или на другой конец неволшебного мира, из которого он за всю жизнь не дойдёт до Бея. Внезапно деревянное нутро шкафа исчезло, и они ухнули в черноту и неизвестность, отчаянно барахтаясь в пустоте и цепляясь друг за друга. Но напрасно — безликая сила завертела их в воронке чёрного вихря, разорвала объятия. Румпельштильцхен зажмурился, чтобы не видеть искажённого ужасом, растерянного лица любимой, и вдруг падение закончилось. Его с силой впечатало плечом в землю. Он со стоном перекатился на спину и тут сверху на него обрушился дождь из собранных в дорогу пожитков. «Ящик сработал», — понял Румпельштильцхен, и эта мысль его немного успокоила. Он открыл глаза и… ничего не увидел. Темнота. Он сел, позволив твёрдому продолговатому предмету скатиться с груди, и стал судорожно ощупывать поверхность вокруг. Земля была сухой на ощупь, но не рассыпалась в песок, как в пустыне, и была усеяна чем-то колючим и ломким. Он зачерпнул находку в горсть, поднёс к лицу, но так ничего и не увидел, только почувствовал очень слабый, точно издалека доносящийся, запах. Хвоя. Они в лесу. Но почему ничего не видно? Он ослеп? Иголки просыпались из пальцев, и Румпельштильцхен закрыл лицо руками. Он так рвался в этот мир, а теперь… Вот какую плату взяла с него магия дриад! Глаза. Там, в Зачарованном Лесу, у него была Белоснежка, его Белая Королева, девица в беде и отважная воительница, то пылкая, то расчётливая, умная, страстная, добрая, невозможная… занозой засевшая в сердце и мыслях. А сейчас он остался один. Как он, слепой и беспомощный в новом мире, найдёт сына? По лицу потекли горячие слёзы. Румпельштильцхен попытался стереть их со щёк и вдруг замер, осенённый открытием: если он плачет, возможно, глаза на месте. Пальцы скользнули выше, к глазницам, тщательно ощупывая каждый кусочек кожи: начинающаяся под скулами впадина, припухлый мешочек под нижним веком, влажные ресницы. Когда ноготь указательного — по счастью чёрные заострённые когти исчезли вместе с Тёмным обличием — уткнулся прямо в глазное яблоко, Румпельштильцхен охнул от боли и облегчения. Кажется, он оцарапал глаз, но тот, так или иначе, находился именно там, где положено. Слева раздались шевеления и всхлипы. — Кто там? — спросил он, поворачивая голову на звук. — Бей? — Всего лишь я… — тьма откликнулась голосом Белоснежки. — Румпель, я думала, — послышался ещё один всхлип, — что потеряла тебя навсегда… — Я тоже, тоже, милая, — он сглотнул. — Ты меня видишь? — Смутно, — всхлип. — Сначала я приняла тебя за корягу… Румпель, — в голосе Белоснежки послышались истерические нотки, — я такая глупая. Мне и в голову не пришло просто позвать тебя… Когда этот смерч нас разлучил, я испугалась… Ты можешь подняться? — Не знаю, — честно ответил Румпельштильцхен. — Наверное. Милая… Я, кажется, ослеп… — Это было нелепо. И без того, если убрать из их отношений магию, мезальянс между ним и Белоснежкой становился очевиден. А теперь — он повиснет на ней обузой, если только не найдёт способа исцелиться. Если магии в этом мире нет, должны же быть… лекари? Раз глаза не исчезли бесследно, значит, надежда есть. Путешествуя с Джефферсоном через шляпу по мирам и вселенным, Румпельштильцхен успел убедиться: чем меньше в мире магии, тем больше развита наука. Может быть, здесь, где магии нет вовсе… Белоснежка придвинулась к нему, не поднимаясь на ноги, подползла, словно и сама повредила что-то при падении. Маленькие женские руки вцепились в его плечи. — Ты совсем не видишь? Хотя бы силуэты? Отличаешь свет от тьмы? — засыпала она его вопросами. И не дождавшись ответа ни на один, проговорила будто сама себе. — Если бы была свечка. Или солнце… — Тут нет солнца? — переспросил он осторожно. — Ночь. Я плохо вижу в темноте… — Свечки нет, но должно быть огниво. Румпельштильцхен нащупал привязанную к поясу пухлую сумку и запустил в неё руку, в надежде нащупать нужную вещь. Он поднял голову и с удивлением обнаружил, что тьма посерела, и в ней он может различить блестящие глаза любимой, очертания её лица… Волна паники отхлынула, и Румпельштильцхен едва не зарыдал от облегчения. Он просто успел забыть о том, что в темноте, по ночам, люди видят плохо, и глазам нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к отсутствию освещения и начать различать хоть что-нибудь. А теперь, когда проклятие не властно над ним, он снова всего лишь человек. — Снежка, — поспешил он поделиться своим открытием. — Я вижу тебя… Настолько возможно в безлунную ночь. При перемещении я… наверное, головой ударился, — солгал он, радуясь, что темнота должна скрыть его смущение. Его промах оказался так нелеп, что признаваться в нём было стыдно. Белоснежка выдохнула облегчённо, и они обнялись, коротко, судорожно. — Огниво я нашёл, — сообщил Румпельштильцхен, всё ещё чувствуя неловкость.

~*~*~*~

— Покажи ещё раз. Регина снова и снова наблюдала за тем, как её падчерица наклоняется за ведром, переливает воду в кувшин, а после преломляет хлеб с одетой по-деревенски смуглой девицей. За всё это время Белоснежка ни разу не повернулась к зеркалу лицом, потому глядя на нечёткое отражение, не мудрено было обознаться — стекло, через которое джинн поглядывал, давно потускнело и покрылось от старости тёмными пятнами амальгамы. — Эту конскую породу я не пускаю даже на порог, — насмешливо проговорила смуглая девица, продолжая какой-то давно начатый разговор. — Дело в магии? — голос, звучавший тихо и глухо, без всяких сомнений принадлежал Белоснежке. Она вечно строила из себя скромницу. И так, потупив долу глаза, раз за разом разрушала Регине жизнь. — Дело в том, что он мужчина, — смуглянка отправила в рот кусочек хлеба. — Им я одолжений не делаю. Так-то, милая. Чёрные вьющиеся волосы заслонили лицо Белоснежки, поэтому Регина так и не поняла, что заставило хозяйку дома переменить решение. Неужели слезу пустила? Когда-то, в детстве, её падчерица была ещё той плаксой. — Тебе — могу… Он заставил тебя? Обманул, запутал? — Белоснежка еле заметно покачала головой. — Зачем же просишь за него? — Разве не заметно? — Влюбилась? Так уверена, что этот, — в это слово смуглянка вложила всё возможное презрение, — возьмёт тебя с собой? — Не уверена. — Зачем же тогда ему помогать? Белоснежка откинула волосы, и Регина увидела её профиль — щеку, линию лба, упрямо выдвинутый подбородок. — В тот день, когда я пришла в чувство на твоей кровати, ты сказала… тяжесть каждому даётся по силам. Тогда я не поверила, теперь — поняла, — Белоснежка вздохнула тяжко, глубоко. Смуглянка не торопила её, набивала рот серой, даже на вид влажной краюхой, бедняцким хлебом, какой Регине случалось только видеть, но не пробовать. Наконец, Снежка заговорила вновь: — Своё горе я вынесу как-то. Его — не смогу. — Ладно, милая. Считай, уговорила. Не для того я тебя с того света вытаскивала, чтобы ты себя поедом ела. — Ты нам поможешь? — Белоснежка вскочила на ноги и повернулась спиной к зеркалу. — Помогу — не помогу, а с любовничком твоим, так и быть, потолкую. Только и ты, Мэри, мне скажи… — Что угодно, — быстро согласилась падчерица. Она всегда была дурой, и прошедшие года этого, видно, не исправили. — Как взаправду тебя зовут? — Белоснежка. На этом разговор обрывался, и обе девицы уходили то ли вовсе прочь, то ли в ту часть комнаты, что в зеркале не отражалась. Значит, её глупая падчерица всё же влюбилась. Да ещё настолько, что даже от королевства отказалась ради простого женского счастья. Жаль только, что Белоснежка оказалась не такой уж тупицей, догадалась скрыть ото всех — и главное от неё. Поняла, что Регина не даст ему жизни, если узнает. Это была бы лучшая месть: заставить Белоснежку смотреть, как её любовник умирает на её глазах. Только, прежде чем осуществить её, нужно найти мерзавку. Регина кусала губы. Раньше в таких случаях она просто шла к Румпельштильцхену, и тот давал ей зелье поиска. Теперь же, когда этот чёрт куда-то запропастился, Регина жалела, что в своё время так и не освоила этот рецепт. Что же, кажется, пришла пора посетить Тёмный замок. А если Румпеля там нет, тем лучше. Справилась с защитой драконихи, способы обойти защиту Тёмного тоже найдёт. И тогда… Кое-что из коллекции его артефактов и книг она давно хотела заполучить.

~*~*~*~

Они решили никуда не отправляться до рассвета. Спать никому не хотелось — в их мире ещё даже не вечерело, но блуждать без дороги в кромешной тьме было бы по меньшей мере неосмотрительно. Они сложили маленький костерок, и когда он наконец разгорелся, шипя и отплёвываясь искрами, разобрали вещи, в беспорядке выпавшие из портала. Дуга лука треснула при падении. Румпельштильцхен замотал его остов бичевой, заново привязал тетиву, но всё это могло помочь только до второго выстрела, прицел неминуемо будет сбиваться. Зато мотки золотой нити, которые Румпельштильцхен бросил в ящик последний момент, в солому не превратились, пусть исходящей от них слабой ауры магии он больше не чувствовал. Хоть что-то. Да и трость с тяжёлым круглым набалдашником, которую Румпельштильцхен с трудом втиснул в тот же ящик, тоже переместилась благополучно. Собственно, это она плюхнулась ему на грудь в первые секунды в новом мире, и, хотя едва его не зашибла, оказалась кстати. Его опасения оправдались: он вновь охромел, и при каждом шаге правая нога отзывалась забытой болью. Но этого он, по крайней мере, ожидал. Обо всём остальном успел позабыть, и теперь ему приходилось заново привыкать быть смертным, обычным, слабым. Мир потерял звуки и краски, запахи стали слабы и с трудом различимы — тонкий слух и звериное чутьё Тёмного покинули Румпельштильцхена вместе с магией. Даже думать он стал будто бы немного медленней. Если когда-то Румпельштильцхен с трудом привыкал к обилию впечатлений и избытку сил, способных ненароком сокрушить всё, что окажется на его пути, то теперь чувствовал себя враз ослепшим, оглохшим и отупевшим. И, в то же время, взбудораженным. Тёмная голова Снежки, горячей тяжестью лежавшая у него на груди, заставляла сердце трепетать под рёбрами так, как оно никогда не трепетало под толстой крокодильей шкурой. Они сидели у костра, плотно прижимаясь друг к другу, и разговор их, то затухал, то разгорался вновь, точно спрятанные под слоем золы угли. — А что если я не понравлюсь твоему сыну? Румпельштильцхен улыбнулся вопросу. — Это исключено. Ты не можешь кому-нибудь не понравиться. — Ну… — не дала ему отшутиться Снежка. — Я никогда не слышала о добрых мачехах. В детстве я, правда, обожала свою… Но обычно их недолюбливают. — Бей добрый мальчик. Он даже сватать меня пытался… Вдов у нас в деревне жило в избытке. Только ничего у него не вышло, не позарился на меня никто. Румпельштильцхен умолчал, что он и сам не очень-то стремился обзавестись новой женой после того, как Мила, запертая в трюме пиратского корабля, покинула Туманный Берег. Это уже позже он узнал, что жена оставила его по собственной воле. А тогда винил себя в том, что не уберёг, и перебирал воспоминания о Миле, доставая из глубины самые тёплые и запрятывая дурные в дальние уголки. — Уж так и не позарился? — Снежка отстранилась и запрокинула голову, точно пытаясь его разглядеть. Он провёл пальцами по её подбродку, заправил выбившийся локон за ухо, поцеловал податливые губы. — А на что тут зариться? — Ты красивый, — глаза Снежки влажно блестели в пяди от его лица, и она, кажется, была совершенно искренна в своём заблуждении. — С лица воду не пить. А что с меня взять? В хозяйстве от калеки толку мало, а из богатства — кривой домишко, сопливый мальчишка, да полдюжины тощих овец. У нас в деревне ни рыцарских романов не было в заводе, ни принцесс, их начитавшихся. — Значит, ты ждал принцессу? — Только она ещё не родилась. Их дыхание мешалось, носы соприкасались… Румпельштильцхен едва не оглох от шума тока собственной крови и потерял нить беседы. Белоснежка потянулась за ещё одним поцелуем, и он с силой стиснул её затылок, поддавшись нахлынувшей страсти. Он хотел большего. Сорвать с неё одежду и овладеть ей прямо здесь, во влажном предрассветном лесу, на подстилке из рыжей колкой хвои. Он запутался правой рукой в её волосах, а левая поднырнула под меховую безрукавку. Снежка не надела корсет, а тонкая замша не могла утаить впадинок и выпуклостей женского тела. Он огладил её поясницу, затем потянулся выше по выпирающим позвонкам, пока у самых лопаток пальцы не наткнулись на тугой ремень портупеи. Румпельштильцхен неохотно оторвался от горячих губ, и Снежка открыла глаза — пьяные, помутневшие — и запрокинула голову. Румпельштильцхен покрывал поцелуями белеющую в темноте подставленную шею, пахнущую дымом и потом, лизнул ярёмную ямку — соль, щёлок, нежность, — замер на миг, ощущая под губами горячую дрожь женского тела, а потом привлёк Снежку к себе, позволив левой руке, всё ещё блуждающей под её меховым жилетом, продвинуться от спины к основанию полукружия груди. Он сжал пальцы, с наслаждением ощутив под ними знакомую мягкую упругость, и Снежка издала какой-то хриплый рычащий звук, распаливший его ещё больше. Но всё же он нашёл в себе силы замереть, разжать пальцы, запутавшиеся в её волосах, ослабить хватку на груди, задать вопрос: — Тебе больно? Вместо ответа она завозилась, отстраняясь, потянулась к застёжке портупеи, позволила ремням соскользнуть вниз, и, встав на колени, перекинула через него ногу, так что он оказался зажат между её бедер. Его руки сползли к ней на талию, Снежка же тем временем уже щёлкнула застёжкой его плаща и теперь неспешно распутывала узел ставшего ненужным, лишним, давящим, шейного платка. Наконец она намотала платок себе на запястье — Румпельштильцхен не мог оторвать взгляда от гипнотизирующих движений её рук, — и надавив ему на шею, провела подушечкой большого пальца линию от подбородка до выемки за ухом. Круговыми движениями проложила путь до кадыка, дернувшегося под её прикосновением. Она словно заново изучало его тело, ставшее слабым и смертным, и это было одновременно и восхитительно, и невыносимо. Его ладони на её талии, переходящей в крутые бёдра, её ноги соприкасавшиеся с его так плотно, блестящая в темноте хмельная улыбка, палец с мозолью от тетивы, пролагающий маршруты по его коже… Снежка оперлась ладонями ему на плечи, и Румпельштильцхен не удержал равновесие, в очередной раз впечатавшись затылком в твёрдую землю. Снежка повалилась следом. В попытках остановить падение она задела его искалеченную лодыжку, и ногу от щиколотки до бедра пронзила боль… Румпельштильцхен сжал зубы, благословляя её неловкость: если бы не это, он бы уже излился, как мальчонка, пробравшийся в мыльню в женский день. — Ты уверена? — совершил он последнюю попытку поступить правильно. Где-то в этом мире, совсем рядом может быть Бэй, — подала голос затаившаяся в глубине сознания совесть. «Но ведь мы всё равно не собирались искать его прямо сейчас? А ещё даже не светает», — способность находить себе оправдания вместе с магией не исчезла. — Уверена, — Снежка привстала на локтях, выпуталась из плаща и, заелозив, потёрлась низом живота о его пах. — И ты, — фыркнула она ему в грудь, — тоже не сомневаешься. Она поднялась, опять зажав его бёдра своими, скинула безрукавку, через голову стянула замшевую куртку — Румпельштильцхен услышал треск ткани и потянулся к шнуровке собственных штанов. После они лежали, завернувшись, как в кокон, в его плащ, благо тот оказался достаточно просторным для них обоих, липкие, обессилевшие после дурмана страсти. Добротная ткань не спасала от холода, но Румпельштильцхену не хотелось отпускать Белоснежку из объятий, и он прижимал её к себе, глядя на прояснившееся небо. Повреждённый глаз всё ещё слезился и так и норовил закрыться, но и одного хватило, чтобы понять, что знакомые на первый взгляд созвездия здесь расположены как-то не правильно, да и сами отчасти искажены. Пока Румпельштильцхен пытался найти в этих отличиях какую-нибудь закономерность, звёзды стали тускнеть, а небо сменило насыщенный чернильный цвет на предрассветный палевый. — Милая? — окликнул он тихо. Снежка только плотнее к нему прижалась. Кажется, она умудрилась задремать на его жёсткой груди. — Утро, — безжалостно провозгласил Румпельштильцхен и откинул полу плаща, впуская в их кокон холодный воздух. Обвивавшие его шею женские руки тут же покрылись пупырышками мурашек, и Румпельштильцхен, освободившись от объятий, уступил свой плащ Белоснежке. — Надо зашить твою куртку, — заметил он, разминая кисть. После долгой неподвижности, тело слушалось плохо, и даже с помощью трости, подняться на ноги Румпельштильцхену удалось только со второй попытки. — Ты взял с собой нитки? — Иголку тоже. И щётку для одежды, — он улыбнулся собственной предусмотрительности. — Если мы будем расплачиваться золотыми слитками и выглядеть как оборванцы, это вызовет лишние вопросы. Румпельштильцхен подобрал вывернутую наизнанку куртку, достал из поклажи швейные принадлежности и принялся зашивать порванный в пройме рукав. — Куда мы дальше? Румпельштильцхен едва не рассмеялся этому доверчивому вопросу. На все четыре стороны, куда хватало глаз, простирался хвойный лес, даже звериных тропинок он не заметил. И уж Снежка, выросшая на охоте и месяцами выживавшая в бегах, должна была освоиться здесь куда быстрее его. — Ну… — проговорил он, обкусывая нитку. — Думаю, придётся полагаться на слух. Путь к людям всегда лежит по дороге или вдоль реки. А там уже можно будет расспросить о Бейлфаере. Ты слышишь плеск воды, скрип мельничного колеса, грохот повозок, стук копыт — хоть что-нибудь из этого? Снежка закрыла глаза, замерла напряжённо, отрицательно качнула головой. — Только рёв. Будто ревёт какой-то большой зверь, — она уверенно показала в сторону высокого пологого холма. — Мы же туда не пойдём? Румпельштильцхен опустил голову. Зверь. Что же, он постарается соблюсти осторожность, но бегать от судьбы больше не станет. — Нет, милая. Нам как раз туда.