Вне закона

Перед черными трущобами Иво решил навестить белые кущи — тоже, разумеется, трущобы, но населенные народом чуток более состоятельным, плюс у местных магов с заклинателями в аурах преобладали светлые оттенки. Здесь, в якобы белых, а на самом деле серо-помоечных кварталах-кущах, обитал старший брат Хранителя Лайм — лекарь-недоучка, грамотей, кутила и по совместительству скупщик краденого. Мужчина жил с двумя женами и многочисленным вечно сопливым, мал мала меньше, потомством в кособоком домике на отшибе, у самой городской стены. Именно у него жрец хотел обменять кое-какие украшения высокородного на полноценную звонкую монету, зная — любимый родственник не обидит и не подставит. Лайм оказался дома, встретил брата с распростертыми объятиями, пощурился на мнущегося при стеночке послушника, фыркнул и повел посетителей на кухню, кормить-поить и расспрашивать — с глазу на глаз. Детей он разогнал шиком, женам показал кулак и захлопнул перед кучей любопытных носов дверь. — А теперь можно и о деле перетереть, — сказал, степенно усаживаясь за уставленный кружками и мисками стол и через колыхающееся пивное округлое брюхо разливая вино. — Или ты, Иво, просто так, в гости зашел, побалякать? Не верю. За просто так у тебя обычно мордас попроще. Хранитель улыбнулся брату и полез за пазуху, вытягивать драгоценный сверток. Лайм словил в горсть десяток чеканных пуговок и сережек, покатал на ладони. Покрутил в свете лампы витую золотую цепочку-браслет, любуясь мастерски вплетенными между ее звеньев ограненными топазиками, и удовлетворенно кивнул. — Послушника нового цацки? — спросил, щуря веки. — Или ограбил кого? Иво усмехнулся, представив себя ночным бандитом с кинжалом наперевес, и качнул головой. — А есть разница? — осведомился он чуть холоднее, чем собирался. Лайм пожал заплывшими жиром плечами и ловко ссыпал украшения в выдвинутый из-под столешницы ящичек. — Для меня есть, — вздохнул. — Предпочитаю видеть тебя честным служителем Богини. А мальчишке своему осанку подправь срочно, спину чересчур прямо держит, не по чину. Продолжая вздыхать, мужчина порылся в том же ящичке, куда отправил золотишко, вынул несколько золотых монет и протянул Иво со словами: — Позже сочтемся, а не сочтемся — не обеднею. Надо — бери. А теперь — идите, куда шли, и обязательно возвращайтесь живыми. Хранитель отсалютовал сжатым кулаком, отвечая известным любому трущобнику жестом на стандартное воровское прощание. — Через заднюю дверь выпущу, — сказал ему брат, поднимаясь. — Дорогу, надеюсь, помнишь.

***

Нужный Иво знакомый темный обитал в самом центре черных трущоб и тоже оказался дома. Старик долго разглядывал незваных гостей сквозь приоткрытый ставень, прежде чем впустить, и тщательно запирал за ними трясущимися, высохшими руками дверь на замки и цепочки. -Я не могу снять эту печать, Иво, — сообщил он после того, как тщательно изучил заклятие. — Тут очень сильный маг постарался, возможно, даже высший. Мне жаль. Хранитель все равно сунул старцу золотой, хоть тот и не хотел брать незаслуженной платы, и вместе с совершенно расстроившимся, почти плачущим от разочарования Алом покинул дом темного. Возвращаться в храм ни юноше, ни мужчине не хотелось, и оба решили завернуть ненадолго в кабак, перекусить и промочить горло. Из кабака их и забрали — вломилась группка наемников-магов, ловко накинула на растерявшихся, едва начавших вставать навстречу, сеть, скрутили… Ну откуда Иво было знать, что к запирающей печати был привешен еще и хитро замаскированный поисковый подарочек? Жреца и высокородного растащили, и Иво, малость оглушив для покорности, отвели в храм и заперли в одной из комнатушек подвала. А куда уволокли кричащего сквозь слезы, умоляющего, пытающегося сопротивляться Ала, Хранитель мог лишь догадываться. Скорее всего, к высшему Дину искуплять побег. Не каратели — счастье. Значит, еще не все потеряно для мальчика.

***

Ал отползал от наступающего мужчины, пока не уперся лопатками в прикрывающий стену красочный, изображающий Богиню в саду гобелен и замер загнанным зверьком, заглотал катящиеся против воли слезы. Мужчина навис сверху, постоял несколько ударов сердца, показавшихся пленнику вечностью, и вдруг опустился рядом на колени, стремительный и хищно-гибкий. — Глупый, не бойся, — сказал, ловя в ковшик ладони трясущийся юный подбородок и нежно-нежно проходясь по нему подушечками пальцев прямо там, где до сих пор зеленел разводами не долеченный Иво синяк. — Я не стану тебя наказывать, и уж тем более — сдавать карателям. Только не плачь. Высокородный смотрел в вопящие страданием глаза не улыбающегося Хранителя сквозь соленое колыхающееся марево и ничегошеньки не понимал. — Не плачь, малыш, — повторил жрец почти с мольбой. — У меня от твоих слез внутри все переворачивается. — Миг, и его узкие твердые губы накрыли и смяли нежный, приоткрывшийся в немом крике припухший рот послушника. Ал забился, пытаясь высвободиться, но мужчина мертво стиснул за плечи и лишь притянул поближе. — Моя жизнь, — шептал прямо в поцелуи, жарко и страстно, — мое дыхание… Мой ночной цветок… Никогда не смей от меня больше сбегать, все равно найду… Ласки мужчины ничего не будили в обнимаемом им теле — испытываемое Алом отвращение убивало любой возможный ответ, кроме «нет», в зародыше. Но и отказать бедняжка не мог. — Если так сильно любите, зачем тогда били? — спросил осененный внезапной догадкой юноша очень тихо, зная — Дин услышит. — Ведь у нас с вами все могло быть по-другому? Возможно, остановитесь сейчас, и попробуем еще раз, с чистого листа? И стискивающие руки мужчины мгновенно разжались. Сообразив, что свободен, высокородный поморгал в недоумении, вытер губы рукавом и откинулся спиной к стене. — Я люблю другого, вы же знаете, — с усилием выдавил он из сведенного рыданием горла, пугаясь собственной внезапно обретенной уверенности. — Точнее, полагал, что люблю, всего двое суток назад, а теперь — не уверен. Или вам без разницы, лишь бы получить мою покорность? Но ведь, когда чувство взаимно, много слаще?! Дин простонал нечто неразборчивое и отвернулся. — Прости, малыш, — глухо проговорил жрец. — Если, конечно, сможешь. Есть вещи, которые не прощают, увы. — В его голосе прозвучали боль и глубокая тоска. Ал смотрел на осознавшего совершенные ошибки высшего мага и «волосел» в прямом смысле слова: повинуясь команде служителя Богини, его короткие волосы шевелились, будто живые, и удлинялись, удлинялись, удлинялись, возвращая прежние шелковистость и цвет. Вот только ученик лекаря был слишком поглощен переживаниями, чтобы это заметить.

***

— Сколько весен мы уже знакомы? — шептал Хранитель, едва касаясь губами лба лежащего головой на его плече юноши. — Семь или восемь… Помнишь нашу первую встречу? Так я сейчас расскажу, если забыл… Ты пришел в храм к Богине с матерью, помолиться, у тебя выпал из рук мешок, прямо перед алтарем, яблоки раскатились по полу… Ты собирал их, весь окутанный облаком золотящихся в солнечных лучах распущенных локонов, укрытый ими почти до колен… Такой тонкий и хрупкий, дитя света… Я подошел и начал помогать… А ты посмотрел снизу и спросил: зачем, я сам могу?.. Ал слушал, прикрыв глаза ресницами, изредка кивая или возражая, тихий, но не покорившийся. Обнимающий мужчина совсем недавно осыпал его тело поцелуями, не сумел добиться отклика и оставил затею, но не отпускал, продолжал ласкать и нежить, запутывал бесконечным потоком слов, и юноша увязал в них, как муха в паутине, начинал задремывать под журчание чужого голоса. Возможно, Дин совсеми не плох, кто знает, вот только единственную проведенную с ним ночь, наполненную унижением и болью, позабыть оказалось никак. Слишком мерзко тогда все случилось, слишком резко, слишком… Будто он, Ал, был рабом. Разве так ведут себя с теми, кого, по утверждению, ты любишь?! Тэм ни разу не ударил за без малого полгода связи, не обругал грязным словом, не наматывал, наслаждаясь эманациями страха, против желания волосы на кулак и не швырял на колени с рыком «грязная потаскуха». Офицер всегда был неизменно нежен и внимателен. Тэм… Тоже обман. Все обман, оба — и жрец, и военный лжецы, а он, Ал — игрушка в их руках. Живая и хрупкая, беззащитная. Не ровня, пусть и высокородный сто пятьдесят раз, и маг. Невольно юноше вспомнился еще один мужчина и жрец. Тот смотрел совсем по иному, в его прикосновениях не чувствовалось жадной, подавляющей властности — мое. Иво. Что с ним сейчас, где он? Отведя от лица гладящую ладонь, Ал сел и потянул на бедра край одеяла — прикрыть наготу. — Дин, — сказал просто. — Я бы хотел встретиться с Иво, убедиться, что он жив и здоров. Разрешите или откажете? Хранитель вздрогнул и прищурился недобро. — Ох, не ревнуйте, ради Богини! — вскрикнул Ал и поспешно прикрылся предплечьем, опасаясь удара. — У нас с ним ничего не было и быть не могло! Клянусь! И Дин поверил. Потеплев глазами, мужчина привлек слабо сопротивляющегося юношу обратно и вновь принялся целовать, шепча в ухо горячую похабную чушь. Бесполезно — Ал не спешил воспламеняться страстью. Не не хотел, да и боялся, по-прежнему боялся жреца чуть ли не до рвоты. Надо! Ради Иво надо пересилить естество! А если представить на месте Дина… Ведь можно же? Хотя бы попробовать? Зажмуриться, и… О-о-о, да… Жаркая волна прокатилась по животу и ногам, собралась в паху, подхватила и понесла к наслаждению. Донельзя довольный Дин рыкнул, нависая, вот только Ал его не видел. Он сейчас мысленно отдавался и сердцем, и душой другому Хранителю, и Дину досталась лишь красивая оболочка. Пусть и стонущая, и с готовностью прогибающаяся, и просящая «еще», но совсем пустая.

***

Дверь распахнулась от пинка и грохнула о стену, вырывая любовников из послеоргазменной дремы. Ал, не раскрывая глаз, инстинктивно метнулся прочь, едва ли соображая со сна, но рывок за волосы швырнул его на пол. Вскрикнув от резкой боли, юноша растянулся по коврам и пропустил удар в не защищенный живот. А где-то рядом боролись, звенела о сталь сталь, резко запахло магией и гарью. Каратели не собирались никого щадить — накачаные Силой под завязку, навалились на Дина скопом, ломая сопротивление. Пойманный прямо в постели, согрешивший Хранитель дрался отчаянно, защищая себя и свою любовь, но противников оказалось слишком много. Жреца загнали в угол, оглушили и скрутили, потом защелкнули у него и у Ала на шеях, по очереди, ошейники-подавители, и все закончилось. Мужчину и юношу с хохотом и грязными прибаутками выволокли из спальни подмышки, не позволив одеться и взять что либо из вещей, и избивали по дороге, ломая ребра, калеча. В камеру обоих швырнули уже без сознания — просто скинули в устилающую пол прелую солому. Пусть валяются, преступившие закон плодородия, запертые, пока суд не решит, когда их казнят. Мерзких извращенцев благородным воинам-чистильщикам было не жалко ни капельки.

***

Тэм выезжал за ворота родного города, разрываемый весьма противоречивыми чувствами. С одной стороны, офицер спасал собственную шкуру, прекрасно осведомленный, что за ним уже мчит отряд грозных карателей, а с другой… Он отомстил, послав совету жрецов некий магический кристалл. Отомстил Алу, гадкой белокурой шлюхе, самой страшной из возможных мстей, и теперь изменщика ждет смерть на колу. Та же смерть, впрочем, может ждать и Тэма, ежели парень не поторопится: ведь запись с камушка уличает и его в общем, совершенном на пару с блондином сладостном грехе… Конь Пантеры всхрапнул и шарахнулся, испуганный выскочившей из толпы тявкающей собачонкой. Животное оступилось на неровной брусчатке, бешено заржало, зацепилось за колесо не вовремя проезжающей мимо нагруженой сеном телеги, упало и забилось, подминая не успевшего выдернуть из стремени ногу всадника, дробя ему колено в кашу. Тэм истошно взвыл в голос от боли и отчаяния, рванулся, но тщетно. Предатель попался дважды: даже сумей он вдруг освободиться, искалеченная нога не позволит убежать, а уползти и спрятаться в канаве не получится — сзади уже налетали маги в черном, раскидывая ловчую сеть… Проиграл все и сразу. Включая жизнь.