Вне закона

Ал лежал, скорчившись в комочек, в темноте у дальней от окна стены, утешаемый прикосновениями к волосам пальцев Дина, и хрипло кашлял в кулак, пятнаясь пузырящейся на губах алой пеной. Юноша осознавал — отойдет куда раньше, чем посадят на кол, от кровотечения из прорванного обломком ребра легкого, но почему-то совершенно не боялся. Слишком холодно, слишком унизительно, слишком пусто и больно. Грудь жгло огнем, не хватало дыхания, терзала жажда. Пить. Все что угодно за несколько глоточков воды, пусть теплой и несвежей… Но воды не было, впрочем, как и одежды, и одеял. Ничего не было, кроме нескончаемой муки. Пить, пить… Дин говорил какие-то слова, юноша их не слышал и не понимал. Пить… У противоположной стены хрипел Тэм Пантера, баюкая раздробленное колено между ладоней. Ублюдок был одет и кутался в плащ, но и не подумал поделиться с замерзающими нагими сокамерниками, лишь шипел сквозь стискиваемые зубы проклятия. Впрочем, парень тоже подыхал от жажды и боли. А еще, наверно, от ревности и ненависти — не к нему тянулся избитый почти до смерти блондин, к другому, пусть и не сумевшему, но хотя бы попытавшемуся защитить… «Пить, пить»… — бормотание сводило Дина с ума. Прерываемая бульканьем и всхлипами отчаянная совместная молитва бредящего о милости, захлебывающегося собственной кровью блондина и плачущего над ним бывшего Хранителя оседала туманом на каменные плиты пола и не достигала ни неба, ни Богини. Никто не услышит, никто. Безнадежно. — Прости меня, любимый, — шептал Дин. — Прости, мой малыш. Это я во всем виноват. Прости. Мужчина перелил бы свою жизнь целиком в жилы умирающего юноши, разметал бы толстенные стены каземата, но ошейник не пускал, отрезал от источника Силы. Не освободиться и не спасти. Даже Ала, не то что себя. Хотя бы Ала, мальчик не заслуживал подобного ужаса… Бесконечно. Ночь смотрела через решетку окна равнодушными черными очами. Ей не было никакого дела до трех обреченных к гибели людей. «Пить… Пить… Пить»…

***

Иво узнал об аресте троих грешников за ужином из болтовни храмовых послушников: юнцы активно обсуждали произошедшее и грядущую позорную казнь. Спорили и жестикуликулировали вкруг стола, смеясь, делали ставки, кто дольше продержится на колу, жрец, воин или юнец. Этим идиотам, родившимся без сердца, было весело и интересно, они предвкушали чужие страдания. Как Богиня могла принимать их служение и не убить на месте? Отставив недоеденное вместе с тарелкой, жрец сплюнул загорчившую слюну, подскочил с места и на негнущихся ногах покинул трапезную. Добравшись до кельи, мужчина буквально упал на койку и долго сидел, глядя в одну точку. Он не кричал, не плакал и не ломал рук — а смысл, мальчика, однажды названного братом, истерикой не спасешь. Намолчавшись, Хранитель поднялся, поразмыслил еще немного, вздохнул и, очевидно, придя к некоему решению, провел подушечками пальцев по стене, отыскивая лишь ему известный выступ. Щелчок, и камень подался под рукой, отъезжая в сторону. В открывшейся выемке лежало нечто небольшое, закутанное в квадрат пожелтевшего древнего льна. Мужчина достал сверток и положил на подушку. — Прощай, спокойная жизнь, — пробурчал он себе под нос, извлекая на свет свечи несколько вещиц. Всего четыре, и от всех буквально разило магией: парные бронзовые тяжелые браслеты, простенькие, без камней и чеканок, бронзовый же ключ и вырезанный из кости изящный амулет-листик на тонкой серебряной цепочке. Подарок давнего друга-мага, бывшего высшего Хранителя храма Богини. Посмертный и единственный. — Вот и пришло ваше время, — шептал Иво, оглаживая сокровища. — Помогите мне. Помолившись, жрец решительно взял один из браслетов, вздел его на запястье, и — исчез. Будто и не стоял тут только что. Вместе с ним исчезли по очереди и остальные извлеченные из тайника предметы, лишь не нужный более льняной старый платок упал на пол и остался лежать. Дверь скрипнула, приоткрылась и вновь захлопнулась. Келья Иво опустела навсегда: ее хозяин понимал — вернуться сюда ему не суждено. Но Ал стоил потерянной тишины.

***

Дин обнимал колотящегося в кашле юношу и не вытирал катящихся по щекам слез. Голова блондина бессильно моталась по его плечу. Бедняжка, булькая горлом, плавал на грани потери сознания и уже не воспринимал реальность. Ему осталось совсем немного: кровотечение не только не останавливалось — наоборот, усиливалось. — Пусть лучше так, чем кол, — шептал развенчанный Хранитель. — Спокойная смерть, без боли… Мужчина знал, что именно должен сделать, и все не мог решиться сдавить шею любимого и окончательно избавить его от страданий, будто продолжал надеяться на чудо. — Ал, — звал, заглядывая в закатывающиеся под веки мутные невидящие глаза цвета грозового неба. -Ал… Умирающий не реагировал — хрипел, пытаясь втянуть воздух в заполненные кровью легкие. Он тонул, тонул, беспомощный, больше не просил воды и не жаловался на пробирающий до костей холод. Немыслимо страшно — сжимать теплое, трепещущее тело и осознавать — ты бессилен удержать в нем жизнь. Да и зачем, чтобы ее чуть позже отняли палачи? — Ал… — Заткнись, задолбал! — повысил из своего угла голос Тэм. — Заладил одно и тоже, хуже дятла! Придуши шлюшонка уже, и делов! И меня заодно — от кола избавишь! Только не вой! Дин взвился тигрицей, у которой пытаются отобрать детеныша, и зарычал в темноте. — Не смей так говорить об Але! — прокаркал подыхающий от жажды мужчина пересохшим горлом. — Слышишь? Он честный, порядочный мальчик и ничего плохого тебе не сделал! Тэм захохотал и тут же оборвал свой смех. — Этот честный и порядочный мальчик, — возразил парень, — одновременно подставлялся сразу троим — мне, тебе и еще одному жрецу. Если бы не его похотливая жопка, мы с тобой бы здесь не оказались! — И офицер вновь заржал, впадая в истерику. Себя в случившемся красавец, похоже, совершенно не винил, а с чего вдруг? Ведь это у Ала была жопка, и Ал ей вертел, соблазняя на грех. Верно же? А что сам уложил юного девственника в постель, почти насильно утянул в опасную для жизни связь, Пантера предпочел запамятовать… Впрочем, он «забыл» и еще кое о чем. Но Дин напомнил без жалости. — Моя сестра тебя любит до сих пор, — горько вздохнул мужчина. — Она, твоя жена, родила тебе сына. А ты бегал от нее к любовнику и обманывал. Хоть у нее бы прощения попросил перед концом. Тэм Пантера громко-презрительно фыркнул в ответ. — Вечно ты печешься об интересах семьи, Дин, — выдал он. — А себя уберечь не смог. Слабак. Спорить с уродом бывшему Хранителю не хотелось, и мужчина предпочел промолчать. Аккуратно уложив потерявшего сознание Ала на солому, он почти беззвучно помолился Богине и на ощупь сомкнул пальцы вокруг нежного любимого горла. — Прощай, малыш, — прошептал. В коридоре за дверью зашуршало и раздался странный скрежещущий звук, будто кто-то пытался вставить ключ в замочную скважину. «А вот и палачи. Странно, почему посреди ночи. Может, пытать будут?» — вяло подумал Дин и сдавил крепче. Он отчаянно боялся не успеть.

***

Дверь камеры распахнулась, но в нее никто не вошел. Или все же вошел — и Дин, и Тэм явственно различили торопливый звук шагов, но не увидели даже силуэта. Лишь разбросанная по полу солома шевелилась, будто подминаемая чьми-то быстро переступающими ступнями. Короткий вскрик из пустоты, и Дина отшвырнуло прочь от переставшего содрогаться последними конвульсиями Ала. — Идиот! — рыкнуло ничто. — Отпусти мальчика! Миг, и прямо из воздуха материализовался человек. Бывший хранитель хорошо знал этого мужчину, частенько доводилось встречаться в храме. Именно с ним был Ал в «том» кабаке… Упав на колени перед распластанным по полу высокородным, Иво пощупал у него на шее пульс. Не нашел, послушал ухом у груди, бьется ли сердце, и потянулся за пазуху. Костяной листик на цепочке закачался в его пальцах, мерцая в темноте зеленоватым внутренним светом, и Дин ахнул в голос, потрясенный: — Длань Богини! Жрецу доводилось держать в руках подобное всего раз — амулеты Длани являлись огромной редкостью. Маленький кусочек кости, создаваемый полностью перелитой в него жизненной силой высшего Хранителя, способный залечить в миг любые повреждения и даже вернуть недавно умершего. Но — лишь одного единственного… Соблазн заставил Дина затаить дыхание: если кинуться прямо сейчас, навалиться и отобрать у Иво сокровище, а вместе с ним браслет невидимости, то исчезнет рваная, успевшая воспалиться рана в бедре, и все — можно бежать, и не будет казни на колу, а впереди ждет свобода! Запылавший недобрым огнем взгляд мужчины опустился на лежащий в соломе изломанный свежий труп. Ал, дитя света и ночной цветок, без нежной улыбки которого свобода не имеет смысла. Сглотнув, бывший жрец опустил уже поднятую для удара руку, огромным усилием воли заставил себя разжать готовый вылететь вперед кулак и выговорил, корежа жаждущее жизни естество: — Забирай мальчика, Иво. Ведь ты же за ним пришел, не за мной. Он помог жрецу приподнять тело и надеть цепочку и сам пристроил амулет между юных островатых неподвижных ключиц. — Говори заклинание активации, Хранитель, — велел дрожащим от не сдерживаемой муки голосом. — Ты же видишь, на мне ошейник! Иво переплел пальцы в молитвенном жесте, скрипнул зубами и уронил с губ всего три коротких слова на древнем гортанном языке. Мгновение после ничего не происходило, потом Длань запульсировала, словно сердце. Ярче и ярче, вспышка, хлопок, и она рассыпалась в пыль вместе с цепочкой, а юный человек, которому досталась ее Сила, дернулся и захрипел, распахивая мутные глаза. — Сработало, о Богиня, — всхлипнул Дин, до конца не веривший в возможность чуда, и осел в солому, близкий к обмороку. Короткий, исполненный воистину животной злобы взвой, и Иво рухнул рядом, подминаемый Тэмом: подползший не замеченным офицер, не заморачиваясь, дернул утратившего бдительность жреца за щиколотку, опрокинул и навалился сверху, рыдая от жуткой боли в колене, вцепляясь скрюченными пальцами. — Почему он?! — кричал парень. — Почему?! Почему все этой шлюхе?! Что в нем такое есть, чего нет у меня?! Дин несколько мгновений пялился, опешивший от неожиданности, опомнился и коротко ударил впавшего в безумие мстителя в висок, оглушая. Тэм охнул, оборвал вопль и обмяк, отключился. Совместными усилиями жрецы откатили парня в сторону. На происходящее, шепча нечто беззвучное серыми губами, взирал севший без посторонней помощи Ал — оживший высокородный пытался сообразить, что происходит. Тэм скорчился в углу, куда отволокли его Хранители, и плевался нехорошими словами. Одежду и плащ мужчины у красавца отобрали, оставив его в одних подштаниках — штаны натянул Дин, рубашку и плащ отдали Алу. Чтобы офицер не рыпался, Иво привязал его поясом от балахона за запястье к вбитому в стену крюку. Отвязаться незаметно ублюдок не мог — крюк находился довольно высоко, хоть и не достаточно, чтобы повеситься. Смотреть на бесящегося в бессильной злобе брюнета было не очень приятно. Ал и Дин прощались, шептали друг другу какие-то касающиеся только их слова и обменивались последними прикосновениями. Оба плакали, не таясь и не стесняясь свидетелей. Рядом с коленом бывшего Хранителя в соломе поблескивал кинжал без ножен, подарок Иво. Наконец Ал оторвался от Дина и встал, пошатываясь. Иво не позволил юноше упасть, поддержал под локоть. — Легкой дороги к Богине, жрец, — промолвил высокородный сквозь сжимающее горло рыдание. — И пусть твоя рука не дрогнет. Ты по-прежнему отказываешься, чтобы тебе помогли? — Отказываюсь, — подтвердил Дин. — Не нужно вам брать на душу греха, я справлюсь, не переживайте. А теперь уходите. Скоро рассвет. Ал подался вперед и коснулся губ любовника легким всепрощающим поцелуем. — Я всегда буду помнить о тебе, — пообещал он, всхлипывая. Дин смотрел, как Иво надевает ему и себе браслеты, как закрывается за ставшими невидимыми двумя дверь камеры, отрезая оставшимся путь к бегству. Все. Теперь помолиться, поднять кинжал, поудобнее перехватить рукоятку в ладони, и… — Если сумеешь отвязаться до прихода карателей, Пантера, кинжал и твой тоже, — хмыкнул бывший Хранитель, неотрывно глядя на забывшего моргать Тэма и нацеливая лезвие в горло. — Расстарайся, парень, смерть на колу ужасна. Короткое движение предплечьем, и солому залила кровь, алая-преалая, бьющая стремительными толчками. За окном, схваченным решеткой, медленно разгоралась заря, которую убившему себя мужчине не суждено было увидеть. Прикрученный за запястье к крюку абсолютно седой, а недавно черноволосый парень хрипел и пытался подтянуться повыше. Тщетно — единственная здоровая нога раз за разом ехала по полу, и несчастный повисал, глотая слезы. Лишь его горестные задушенные всхлипы да шорох забредшей полюбопытствовать крысы нарушали тишину в камере. Еще один рывок, еще, еще… Бесполезно, не хватало совсем чуть чуть, чтобы петля соскользнула. Последнее движение таки увенчалось успехом, и обредший кусочек свободы заключенный осел кулем, совершенно измученный, не в силах шевельнуться. Он довольно долго пережидал, собирая оставшиеся крохи мужества, потом прилег и пополз, опираясь на локти, извиваясь и шипя по-змеиному, к валяющемуся буквально в нескольких шагах трупу. И — не дополз, не успел — а ведь сумел коснуться остывшей мертвой кисти с зажатым в ней, покрытым коркой запекшейся крови кинжалом прежде, чем ворвавшиеся каратели налетели и закрутили за спину руку, едва не вывернув сразу три сустава… Дикий вой осужденного на кол парня заглушили ударом в лицо, пригляделись и более бить не стали: ибо в Империи всегда с пониманием относились к бедолагам, чей разум ушел к Богине в сады, оставив земле опустошенное тело.