Вне закона

Ал отлеживался в норе, грязной и низкой, без всякой мебели и удобств, в которую притащил его Иво. Юноша почти не вставал с брошенной на пол кучи кишащей блохами соломы, то ли дремал, то ли просто думал о чем-то своем. Уныло чесался, жестоко кусаемый, едва притрагивался к приносимой жрецом еде и молчал, молчал… Осунувшийся и мрачный, серо-бледный, с темными кругами вокруг потухших глаз, он выглядел откровенно больным. Иво бедного особо не теребил, понимал — потерявшему сразу все, фактически пережившему собственную смерть высокородному нужно время прийти в себя. Лишь отгонял помаленьку заклинаниями насекомых и настаивал, чтобы тот проглотил хоть немного хлеба и вина. Ал покорно брал мякиш, держал на ладони, откусывал несколько крошек, приникал растрескавшимися в кровавые корки губами к краю кружки и отстранялся, бормоча: не хочу, не могу. Падал обратно и сворачивался в гусеничку, отгораживаясь от мира одеялом и коленями. По ночам юноша прижимался к боку по-отечески обнимающего мужчины безмолвным, пылающим в жару комком и, колотясь неконтролируемой дрожью, постепенно расслаблялся и засыпал. К концу четвертых суток Ал будто очнулся. Сев, он пошарил вокруг в поисках одежды, натянул портки с рубахой и затеребил лежащего рядом Иво за плечо. — Срежь мне патлы, — попросил. -Пожалуйста, пока я совсем не завшивел. Видит Богиня, высокородный был прав: ухаживать за головой условия в норе не позволяли без вариантов. Иво вдохнул, искренне сожалея о роскошных светлых локонах названного братишки, и достал из вещевого мешка ножницы. — Покороче, — распорядился Ал, взмахом кисти отметая мучившие мужчину сомнения. — Выберемся из города — отращу новые. А если не выберемся, то уже без разницы будет. Похоже, юноша вернул способность мыслить трезво. Иво одобрил его настрой. Состриженную красоту жрец сжигать не стал, аккуратно заплел в косу и спрятал. — Продам на парики, — пояснил он на недоуменный взгляд блондина. — Цирюльники с руками оторвут, а нам нужно золото. Ал смотрел пару мгновений, кивнул, одобряя, и потянулся. — Есть хочу, — сказал. — И обманул, едва одолел треть горбушки. — Не будешь есть — подохнешь, — укорил его Иво. — И очень скоро, от банального истощения. Длань Богини тебя оживила, конечно, но сил до конца не вернула. Как лекарство. И Ал давился черствым грубым хлебом, и героически запихнул в себя всю порцию без стонов и жалоб. Хотел жить, невзирая ни на что. — Все равно нам из города не выйти, — буркнул он, прожевывая последние, собранные с колен крошки. — Печать. Иво уложил страдальца отдыхать, укрыл потеплее и потрепал по впалой бледной щеке. — Есть иные выходы, кроме ворот со стражей, — успокоил. — Их мало и они отнюдь не шикарны, но контрабандисты ими пользуются, протаскивают запрещенные товары. Пройдем и мы. Мужчина подождал, пока высокородный уснет, завернулся в плащ и на четвереньках покинул убежище через соединяющий его с подворотней узкий лаз. Он шел продавать волосы блондина, а заодно — навестить брата Лайма. Бывший жрец не стал рассказывать Алу всей правды о себе и собственном темном прошлом — мальчик и так узнает, буквально через несколько дней. А пока пусть не волнуется понапрасну и хоть немного окрепнет — волочь его, норовящего упасть от ветра, на закорках, было бы проблематично…

***

Иво просочился в домишко брата через заднюю дверь, прикрываясь ночной мглой, не замеченный даже стайкой околачивающихся по улице подростков-побродяжек: когда возникала нужда, выросший в трущобах мужчина умел сливаться с тенями. Семья Лайма уже давно видела по постелям который сон, лишь один Лайм бодрствовал, сидел на кухне, подперев подбородок кулаком, и разглядывал разложенный по скатерти браслет с топазиками. Хранитель мгновенно узнал украшение и нахмурился. — Так понравилась вещица, что решил оставить себе? — упрекнул он, пододвигая табурет и опускаясь напротив брата. — А не боишься? Вдруг увидит кто, признает? Ростовщик поднял глаза, усталые и покрасневшие, и ответил с тихим вздохом: — Не боюсь. Потому что показывать браслет никому не собираюсь. Вернуть хотел твоему мальчику, пусть хоть что-нибудь у бедняжки от прошлой жизни на память останется. На вроде подарка к свадьбе вашей… Иво ошалело выпялился и подавился слюной. — Ал вовсе не мой мальчик! — воскликнул он, невольно повышая голос. — С чего вдруг такие сведения?! Лайм отшатнулся и заморгал короткими ресницами. — Ну, — начал он очень неуверенно. — Ты же его из тюрьмы вытащил… Или это был не ты? Длань. Ключ… — Я, — Иво подхватил со стола початую бутыль и глотнул прямо из горлышка. — Но я спасал не любовника, брат. Клянусь. Лайм продолжал моргать. — Непонятны и запутаны пути Богини, — наконец вымолвил он после наполненной тягучим молчанием паузы. — Когда твои служители нарушают твои же установления… Хранитель веры очень нехорошо хмыкнул и вновь хлебнул вина. — Установление сажать на кол приверженцев однополой любви, да станет тебе известно, принадлежит вовсе не Богине, — с усилием вымолвил бывший жрец сквозь зубы. — Его придумали люди, и относительно недавно, всего двести лет назад. И не говори, что не знал. Лайм крутил в пальцах браслет Ала, шевелил губами. — Не знал, — ответил в конце концов. — Но подозревал — старики разное шепотом балякают между собой по завалинкам, наслышан. Доказать сможешь? — он взглянул цепко и прямо. — Документы какие, может, из архивов есть? Иво не спешил удовлетворять внезапное любопытство брата, покачивал обутой в истоптанную сандалию ступней. — Все не можешь забыть Вандо, — кивнул вдруг, обретая понимание. Лайм крупно передернул жирными плечами и выпрямился, гордо вскинул тяжелую бессонную голову. — Не могу, — подтвердил враз охрипшим голосом. — Простить жрецам его смерть тоже. Шестнадцатилетнего казнить колом… Они не люди, хуже зверей! Ростовщик прикрыл на мгновение лицо рукавом, а когда отвел руку, по его щекам катились слезы. — Спасибо тебе, Иво, за тот камень из пращи, — всхлипнул мужчина. — Ты тогда избавил Вандо от напрасных долгих мучений. Хранитель перехватил запястье брата кольцом из пальцев и накрепко сжал. — О смерти не благодарят, — сказал почти холодно. — Вот если бы я его спас… — Ибо тоже отлично помнил Вандо, веселого и смуглого темноволосого, одетого в рванину подростка, худосочного, как и все трущобники, недокормыша, сына соседей. Росли вместе, играли и дрались, копались в одих и тех же кучах отбросов, добывая пропитание. Зачем только тот, глупый, связался с наобещавшим золотые горы проезжим торговцем? Поймали обоих прямо в постели, в таверне, мужчину отпустили, пусть и тайно — откупился, а Вандо… Вандо откупать было некому, у его родителей, друзей и возлюбленного — Лайма, тоже тогда подростка, за душой не имелось ни гроша. Это позже Лайм разбогател, уже взрослым парнем, женился, купил дом. Теперешние бы деньги да в то время, и жил бы сейчас Вандо, и семью, возможно бы, создал… Не вернуться в прошлое. Нету туда ходу, хоть лоб в храме Богини расшиби до ошметков мозгов. -Ты хочешь вытащить высокородного из города, минуя ворота, — без намека со стороны брата догадался Лайм и продолжил, не дожидаясь кивка. — Тяжело это будет, жрец. Ищут мальчишку повсюду,. Караулы шастают, трущобы шустрят, трясут. И каратели при них, амулетами увешанные. Как их магию обмануть собираешься? Маскировка с переодеванием против магии не помогут. Хранитель улыбнулся в ответ, спокойно и весьма загадочно. — Под землей пойдем большей частью, — блеснул он зубами в полумраке. — Катакомбы под всем городом нарыты с незапамятных времен, еще при Последней Войне. Главное — добраться до ближайшего входа, и все, нырнем — не поймают. Ростовщик грустно гонял по скатерти браслет. — Ближайший ход, который ты знаешь, недавно завалило, — сообщил. — Только в белых кущах осталось два. А это — пехом через весь город. Не дойдете, пятьдесят раз по дороге тормознут. Давай-ка вместе думать, как мальчишку туда доставлять будем. Мужчины склонились друг к другу лбами. — Через восьмицу будет праздник вторых плодов, — зашептал Лайм. — Народу на улицах привалит разного, пьяными, процессии, повозки фрукты-дары в храм повезут. Вот тогда и можно будет рискнуть. А пока… Пока прячь его, где прячешь, верю, нору ты выбрал надежную… Да кормить не забывай… Жратву выдам… В память о Вандо, когда-то любимом до дрожи и слез, до крика подростке из подворотни, обнимавшем самым первым, и о метко брошенном ему, бедному, воющему от нестерпимой боли, раскоряченному, в висок из толпы рукой брата камне. Подобного не забывают даже под страхом казни. Проговорили почти до рассвета. — А документы у тебя все же какие-то имеются, — сказал Лайм напоследок, провожая Иво. — Уверен. Сохрани их, умоляю. Пригодятся. Рукопожатие, сильное и сухое, и жрец растворился во тьме. Он нес на плече плотно набитый мешок с вкусной свежей снедью. То-то Ал обрадуется, изголодался совсем на нищем хлебушке…

***

— Откуда такое богатство? — спросил он наконец и облизнул пересохшие губы. — Ты какую-то таверну обокрал? Или разбогател? Не нужно было тратиться, я бы и простой каши поел, правда… Юноша хотел кушать, определенно — и ветчинки хотел, и мягкого белого сыра, и тушеных грибочков из мисочки, и запеченных с курочкой в тесте овощей, и печеночного паштета, и рыбы ломтик, и дыню с виноградом… И вином чтобы запить, кружечкой настоящего светлого игристого. Всего хотел и сразу, истосковался по нормальной пище. Как бы плохо не стало после голодовки! — Ты ничего почти не ел пять суток, — жестко напомнил Иво, перехватывая уже тянущуюся ухватить кусок тощую мальчишескую руку. — Давай понемножку, не налегай сильно. Попозже еще поешь. Ал сглотнул набегающую жадную слюну и рвано кивнул, соглашаясь. Хранитель вручил голодающему намазанный паштетом ломоть белого хлеба и смотрел, как тот жует, с трудом сдерживается, жадно, но изящно откусывает небольшие кусочки. -Очень вкусно, — поблагодарил юноша, покончив с бутербродом и тщательно, совсем не по-высокородному, облизав испачканные печенкой пальцы, — очень-очень. Но мне, наверно, пока больше нельзя, ты прав, иначе точно живот прихватит. Он отхлебнул из предложенной жрецом кружки и засиял чумазой красивенькой мордашкой — сытый, слегка захмелевший, безмерно благодарный за доставленное удовольствие. — Спасибо, — сказал и зевнул в ковшик ладони. — До чего же здорово, оказывается, нормально пожрать. А я раньше и не ценил… Иво молча сгреб юнца вокруг талии и прижал к себе. Неверно истолковавший дружеский жест высокородный, не медля, подставил губы, но поцелуя так и не получил. Зато огреб подзатыльник, впрочем, шутливый и не больный: — Но-но, братишка, не хулигань! Ты же вроде немного выпил совсем! Ал фыркнул и лишь прильнул сильнее. — Я грязный и воняю, — вздохнул он, явно расстроенный. — Меня сейчас нельзя хотеть, определенно. Но подожди, вот доберемся когда-нибудь до ванной… И я тебя непременно… Юноша уже почти спал. Жрец, не разжимая кольца объятий, прилег вместе с ним на солому и накинул сверху одеяло. — Отдыхай, соблазнитель, — шептал, — набирайся сил. Силы тебе понадобятся… — И мыло, — невнятно откликнулся из дремы Ал заплетающимся неверным языком. — Много мыла, пахучего, на травках… Иво не удержался и чмокнул сонного дурачонка в висок. Высокородный пробурчал нечто одобрительное, обвивая в ответ за шею руками, но глаз так и не открыл, отбыл. Пусть спит, доходяга. А отругать можно и позже. Мужчина и сам не заметил, как пригрелся и задремал. Вдвоем да сытым спать ему после проведенной на ногах ночи оказалось сладко и уютно. Разбудили обоих доносящиеся с улицы вопли: орала обиженная кем-то торговка зеленью. Женщина имела на редкость визгливый и противный голос и выражалась, как и положено обитательнице черных трущоб, грубо, но витиевато, склоняла некоего загадочного провинившегося перед ней Шана и по батюшке, и по матушке, и по-всяко-разно-матерному. Даже в противоестественном пристрастии к мелкому рогатому скоту обвинила. Проснувшийся от криков вслед за жрецом Ал лежал тихой мышкой, заткнув кулаком рот, и мелко подрагивал плечами — хихикал. — Чего смешного? — удивился Хранитель, отодвигаясь от веселящегося мальчишки. Ал хрюкнул и укусил себя за костяшки. — Ничего, — пролепетал он сквозь бьющий тело хохот, поблескивая влажными глазами в полумраке. — Смешинка попала. Красавец явно ожил и чувствовал себя превосходно. Юность, плюс добрая еда, плюс любовь, хоть и братская, совершили-таки чудо полного исцеления! Иво оглядел названного братишку, потянулся и потрепал его по коротким сальным волосам. — Я вижу, ты поправился совсем, — сказал он и разулыбался в ответ. Ал немедленно приник теплым боком и зашептал, щекоча ухо губами, весь из себя загадочный, распространяя острое амбрэ пропитавшего рубаху прокисшего пота, несколько дней не чищенных зубов и плохо замаскированного, робкого пока желания: — Поправился, да. И весь чешусь. И есть хочу жутко. Мне бы как-то помыться, Ив, пускай частями, пускай даже холодной водой… Жрец хмыкнул и оттолкнул приставучего. Помыться он и сам бы не возражал, частями или целиком. Но, сидя в норе, о воде, даже холодной, и мыле приходилось лишь мечтать. Ал продолжал умоляюще смотреть, жалко кривя детские припухшие губы, и Хранитель сдался. — Ладно, — вздохнул мужчина. — Добуду тебе ведро воды, уговорил. И мыло добуду. Только не хнычь. Применять заклинание преноса было достаточно рискованно, столь мощную магическую вспышку могли приметить, но… Блохи заели чудовищно. Да и высокородный измучился в грязи, не привык. Вдруг возьмет и снова разболеется, нежное избалованное существо, аристократ?

***

Уворовать Иво удалось не одно ведро, а целых три, и невероятное везение — подогретых: в близстоящей таверне хозяйка как раз недавно поставила воду на стирку. Мыло жрец прихватил там же, самое простое, темное и без травного изысканного аромата, но как же обрадовался ему уже утративший надежду на помывку Ал… Это надо было видеть! Мальчишка схватил обещающий чистоту коричневый брусочек в ладони, поднес к носу, жадно понюхал и рассмеялся — звонко и совершенно счастливо. Миг, и он уже висел у жреца на шее, болтая в воздухе босыми ногами. — Спасибо! — высокородный почти пел, его широко распахнутые глазищи сияли неподдельным восторгом. — Спасибо-спасибо-спасибо! О-о-о, тут еще и свежая рубаха! И полотенце есть! Иво, спасибо! Жрец ловко увернулся от норовящих поцеловать сухих юных губ, будто всю жизнь этим занимался, оторвал с себя грешника и поставил на пол. — Поможешь мне с головой! — заявил ничуть не огорченный прерыванием телесного контакта Ал, поспешно стягивая запревшую рубашку и обнажаясь по пояс. — Я сам не справлюсь! Иво не возражал. Поливая мальчишке на затылок из кружки и разглядывая его призывно изгибающуюся аристократическую светлокожую спинку, мужчина про себя похихикивал: блошиные укусы щедро «разрисовали» высокородного причудливой расчесанной красной сыпью. А тощий-то… А не тренированный… Мышц нет совсем, кости да кожа. Бедра узкие, ребра, лопатки торчат, позвонки. Суп только и варить. Разумеется, всего надуманного Хранитель высказывать вслух не стал, зачем понапрасну обижать братишку и прививать тому на будущее комплексы, но про себя поклялся: выберутся из города — займется его физической подготовкой серьезно, а то и не девчонка, и не парень получается, непонятное бесполое. Небось и меч с какой стороны взять, толком не знает, и плавать не умеет, и дыхалка слабенькая… Воистину городской житель. Хлопок, и в подставленную ладонь мужчины из воздуха выпал небольшой глиняный горшочек, в каких обычно целители хранят разные притирания. — Что это? — Ал подскочил в испуге и шарахнулся было, едва не опрокинув наполовину опустошенное ведро. Тут же опомнился, и его прищур стал хитрым-прехитрым, предвкушающим. — Мазь от укусов, — Иво жаль было разочаровывать мальчишку, но нужно, ишь, заоблизывался. — Кстати, она жжется. Понятливый высокородный вздохнул и скривил мордочку. — Дразнишь зачем? — спросил он с укором и быстро отвернул вспыхнувшее лицо. — Издеваешься или по недомыслию? Пристыженный Иво домыл мальчишке волосы и смазал блошиные укусы мазью. Ал молчал, кусая губы, вытер голову, одел чистую рубашку и по-прежнему молча потянулся к мешку с едой. Общаться далее ему, похоже, расхотелось — обиделся.