Вне закона

Губы были мягкими и податливыми. Касались осторожно, будто пробуя на вкус. Робкие, просящие, щекотали дыханием. Пребывающий в туманной дреме Иво, не особо заморачиваясь, куснул одну из них — нижнюю, и подхватив обещающую удовольствие добычу поперек гибкой худой спины. Притянул поближе, углубил нравящийся поцелуй. Ладонь толком не проснувшегося мужчины скользнула и нашла лежащую на бедрах ногу, весьма худую на ощупь, с острой изящной коленкой. Сжала через грубую ткань штаников, пригладила и перебралась на ягодичку, небольшую, но упругонькую. Льнущее теплое тело — костлявая какая девица — всхлипнуло и прижалось сильнее. Приятно… И попка приятная, и губки приятные… Как раз к рассветному стояку… Стоп! А откуда взялась девица?! Жрец распахнул глаза и обнаружил себя лежащим на боку лицом к лицу с Алом, целующим Ала, держащим за попень, соответственно, тоже Ала, и потирающегося о него же, красивенького и прерывисто дышащего, отвердевшим ноющим пахом. И это ощущалось абсолютно правильным. Пальцы юнца тем временем пробрались Иво под рубашку и изучали кубики пресса, пощипывали, чуть поцарапывали ноготочками. Обвели вокруг пупка, помедлили, раздумывая, побрели выше по торсу — и нашли, сжали сосок. Ох… Потому что приятно. Даже очень. И отстраняться не имелось ни сил, ни желания. Сколько там Хранитель общался лишь с собственной правою мозолистой рукой, два года или больше? Пусть малыш продолжает? И Иво сдался — не стал, не смог остановить нежданного любовника, совсем наоборот — притянул еще крепче, разрешая близость. Сладко, сладко, сладко… Сладко! И плевать, что у обнимающего, жаждущего ответной ласки существа нету грудок, а есть другое, не девчачье, явно вполне готовое к бою. Не обязательно его раздевать и трогать везде-везде, можно и в одежде мацать по бедрам, попке, спинке-е-е… О-о-о… Пальчики Ала шуровали уже не под рубашкой — гладили низ живота и ствол, игрались с поджимающимися от желания яичками. Осмелевший язычок толкался в губы, просился впустить в рот. Мальчишка постанывал с какой-то непонятной мольбой, жарко, его дыхание смешивалось с участившимся дыханием мужчины. Сладко. Невыносимо постыдно, но и столь же невыносимо сладко. Засосать нахальный язычок и встретить своим, затолкаться, уводя в танец. Подхватив Избранного вокруг талии — тонкая, и ребрышки хрупкие ходят ходуном в такт рвущимся из юного горла стонам, перевернуться на спину, уложить на себя сверху — легкий, покорный, трепещущий. Смять ладонями ягодицы, притискивая вплотную, волосок не пролезет, и ухнуть в поцелуй — влажный, обжигающий пожаром неудержимой вспыхнувшей страсти. А остальное имеющий опыт в однополых отношениях Ал сделал, не задавая лишних, способных отпугнуть решившегося на грех мужчину вопросов, сам…

***

Потом отлюбившаяся пара еще долго лежала в тишине. Ал, так и не слезший попкой с находящейся внутри опавшей гордости Хранителя, что-то счастливо ворковал шепотом, прижимаясь влажной от испарины узкой спинкой к животу выцеловывающего за ушком жреца, гладил пальчиками его бедро, а Иво не слушал, не понимал. Маялся, до сих пор чувствуя боль в прокушенной Воплощением до крови ладони: пришлось затыкать Богине рот — святотатство, но иначе восторженными криками ман перебудил бы всю норку. Думал — о том, что случилось, и что, конечно, случившееся было неправильно, но ведь понравилось, и, зачем кривить душой, неплохо повторить… Хоть прямо сейчас… Чуткий к настроению партнера Ал гибко повернулся корпусом, ловя в плен новой волны желания, застонал прямо в рот немыслимо сладко, и Иво понял — погиб. Совсем-совсем. Ибо если первый грех можно было, с натяжкой совести и скрежетом зубовным, списать на длительное воздержание, то теперь никаких оправданий более не имелось. Ну не хотел жрец останавливаться! Потому что к нему льнул именно Ал — белокурый, ласковый, костлявый и твердый, куда ни ткни. Доверчивый. Любимый? Похоже, да. Чудеса…

***

Миор ушел, никому ничего не сказав, утром, пока обитатели норки еще спали. Просто исчез, гордый, унес разбитое сердце, не желая мешать свершившемуся чужому счастью. Искать парня в большом густонаселенном городе не было смысла даже магией — но Ал, Иво и Мия, объединив усилия, все равно посылали, раз за разом, от входа в катакомбы шустрых воздушных вестников. Те из ветерков, которые не потерялись, вернулись пустыми. По прошествии трех суток маги отчаялись, прекратили изматывающие напрасные попытки и вернулись в подземелья. После небольшого отдыха Хранитель и его теперь уже возлюбленный возобновили прерванные было занятия, к ним присоединилась Мия, учила высокородного обращению с Огнем. Ал слушал рассеянно, путал Силы и ошибался в заклинаниях, злился на самого себя, истерил. Юноша откровенно переживал за пропавшего Миора, дергался будто в предчувствии беды, и жрецу не удавалось его успокоить — ни уговорами, ни поцелуями. Своей нервозностью Воплощение заразил и окружающих: дети Лайма стали плаксивыми и просыпались по ночам от кошмаров, у женщин подгорала еда и все валилось из рук, Лайм утратил аппетит, а Мия взрывалась без видимых причин и взвивалась в крик по поводу и без. Даже обычно невозмутимого Иво проняло: мужчину раздражали теснота, вечный полумрак пещер и отсутствие окон, начали давить каменные потолки. Но приходилось терпеть — покинуть катакомбы для всей компании пока было невозможно, каратели продолжали искать Ала, Иво и его близких, прочесывали кварталы вновь и вновь. Отдаваться на растерзание воинам веры не желал никто. Приходилось ждать, пока Богиня наконец окрепнет в высокородном настолько, что сможет дать отпор вражам. Вот и терзал Хранитель упирающегося Ала с рассвета и до заката, вбивал в непокорную светлую голову Избранного науку магию. А магия не вбивалась. Хоть тресни и мухой забегай, жужжа и лапками суча. — Ал, пожалуйста. Воплощение поднял на застывшую перед ним с поднятыми руками девушку тусклый взгляд. Замученный, уже не воспринимающий смысла чужих, ввинчивающихся в грозящий потечь мозг речей. И — не покорившийся. — Да-да, прости, я отвлекся, — откликнулся он почти шепотом и встряхнул кистями рук, скидывая остатки неудавшегося заклятия в каменную, насыпавшуюся с потолка крошку. — Давай еще раз. На протянутых юношей вперед ладонях замерцало четырехцветье — красный, золотой, синий и зеленый. Вспыхнуло, миг, и остался лишь огонь, слабый, норовящий потухнуть от любого дуновения сквознячка. Воплощение тупо поразглядывал тлеющие искорки через пришур опухших воспаленных век, вдохнул, медленно выпустил воздух между зубов, пытаясь сосредоточиться, пошатнулся и уронил руки вдоль тела. — Я сейчас в обморок упаду, — сообщил, более чем грустно, с трудом удерживаясь в вертикальном положении. — Мне надо срочно поесть, Ми. Не мог больше, не обманывал — обман Огненная чуяла инстинктом. Опять полдня провозились, а результатов — крысе хвост подпалить не хватит. Невезуха или какая другая причина? Не лень, точно. Подшагнув к норовящему грохнуться Избранному, девушка пригладила подушечками пальцев его напряженный живот там, где, свернутая в ком, копошилась изрядно порастраченная Сила. — Объясни, что именно ты чувствуешь сейчас, — потребовала охрипшим голоском. — Кроме голода, жажды и головной боли. Я обязана понять! Ал обнял дочь возлюбленного в ответ, и оба замерли в неподвижности. В прикосновениях юных магов не было ни капли чувственности, лишь безграничная усталость и желание поддержать. Уткнувшись носом в рыжую макушку подруги, Избранный Богиней помолчал, и вымолвил: — Тревогу. Будто кто-то в спину глядит постоянно. А оборачиваешься — пусто… У тебя такое случается? Мия качнула головой, отрицая. — А у меня постоянно, — вздохнул Ал. — Я уже с ума свихиваться начинаю, смотрят и смотрят. Даже в отхожем месте смотрят. Может, просто кажется? Дочь жреца так не думала. Очень не глупая от природы и начитанная, Огненная помнила из описывающих становление прошлых двух Избранных книг — Воплощения Богини способны чуять недоступное обычным смертным. — Надо поговорить с папой, — серьезно высказала девушка свое мнение, — и завтра же усилить охранные заклятия по входам. Боюсь, ты зришь близкое будущее, как бы к нам гости не пожаловали. Она успокаивающе погладила продолжающего грустить высокородного по плечу и отстранилась. — Возвращаемся в норку, — велела, — ужинать давно пора. Да и заждались нас, наверно. Уговаривать Ала не пришлось — бедный буквально падал от голода. По пути Мия сунула юноше вытащенную из кармана юбки помятую горбушку. — Жуй, — улыбнулась красавица. — А то ведь не дойдешь. Воплощение благодарно просветлел лицом и немедленно впился зубами в пищу; хлеб был вчерашний и успел зачерстветь, но казался потрясающе вкусным. — Шпащибо, — прошамкал с набитым ртом, жуя, — ты лучшая. — И вдруг настороженно вскинулся, резко притормозил и дернул Мию за рукав: -Шаги! Там! Рыжуха тоже остановилась и напрягла слух, но сумела уловить только стук собственного сердца. А Ал уже поворачивался к одной из затопленных тьмой галерей, поднимал замерцавшие золотом и красным ладони. — Беги! — отчаянно вскрикнул юноша, и в его срывающемся голосе зазвенели мука и ужас. — Беги, Ми! К норке! Мию отшвырнуло прочь внезапно налетевшим порывом ветра. Ударившись спиной о стену, Огненная несколько коротких мгновений стояла, пытаясь вздохнуть, опомнилась и бросилась обратно, чтобы встать рядом с другом. И ее опять отшвырнуло, под ногами затряслась земля. — Беги! — уже не крик — вопль смертельно раненого зверя. — Предупреди наших, всех повяжут! Из темноты шеренгой надвигались тени в черном. Пять, семь, десяток, нет, больше, гораздо больше. Брали в кольцо. Взвизгнув, Огненная обрушила на ближайших карателей стену из пламени, перепрыгнула через корчащиеся обугливающиеся тела и метнулась прочь, прочь — врагов слишком много, не осилить. К норке, спасать детей! Успеть! Она бежала и бежала, а за ней грохотало и сверкало. Светловолосый юный маг, так и не ставший подлинным Воплощением Богини, перекрыл нападающим путь к дорогим сердцу людям и отдавал последнее, чтобы те смогли уйти. Он, как и Мия, понимал — кончено, или убьют, или повяжут и отправят на кол, и выбрал почетную смерть в бою. Помочь рыжая не могла ничем. Огненная ворвалась в норку запыханным пылающим вихрем и с порога истошно заорала: — Каратели! Хватай детей, бежим! Накрывающие на стол к вечерней трапезе жены Лайма пороняли тарелки и заметались, близкие к панике. Мужчины, Лайм и Иво, повскакали с мест, срывая с вбитых в балку опоры колышков мечи, и замерли — грохнуло совсем рядом. — Детей! — еще больше повысила голос Мия, на полном пределе голосовых связок. — Ход тайный открывайте! Мечи взад, их там десятки! Только бежать! И ей вняли. — Да, — кивнул Хранитель, резко успокаиваясь, и словил из воздуха брошенный дочерью вещевой мешок — там были деньги и ценности. Закинув тяжелую суму за спину, мужчина, хмурясь, почти бегом устремился в самый дальний угол пещеры и приложил засветившиеся ладони к каменной поверхности стены. Короткая магическая вспышка, хруст, и камни заискрились и поплыли, являя прямоугольник темного пространства. В отверстие тут же полезли с зажженными светильничками дети — старшие подталкивали в спины младших, тащили мешки барахла. Звуки боя приближались… Жрец смотрел, как члены его семьи по одному исчезают в черноте, шевелил губами. Когда в норке остались лишь он и дочь, мужчина вдруг словно очнулся. — А где Ал? — спросил, бледнея и уже зная ответ. Мия простонала ругательство и сжатыми в замок руками пихнула отца в плечо. Не ожидавший нападения Хранитель потерял равновесие и ухнул в ход, за ним порскнула Огненная, напоследок швырнув назад мощное боевое заклинание, которому ее научил высокородный. Бабахнуло, взвились языки пламени, и потолок норки рухнул, погребая под обломками скальных пород первых ворвавшихся со стороны галереи воинов веры и отрезая спасающимся дорогу назад. Если Ал и был еще жив, он остался по ту сторону обвала, один.