Вне закона

Ал частично пришел в себя уже на площади — слишком мощно приложило по голове одновременно заклинанием и грохнувшимся с потолка камнем. Перед глазами колыхалось тошнотворное марево, в ушах звенело, обожженную спину жгло, шею охватывал плотным кольцом медный ошейник-подавитель. Глупые каратели, в магической полосе-удавке не было смысла — прошедший бой выжал юношу без остатка. Подмышки протащив пойманного, связанного, не сопротивляющегося преступника сквозь глухо бурчащую толпу, воины веры вздернули его на помост, к хищно торчащим в небо колам. Дерево орудий казни давно потемнело, пропитавшись кровью и выделениями предыдущих жертв, лишь навершия свеже белели — их регулярно подновляли, подсекая топориками, чтобы не тупились. Удар кулаком в живот, лишающий дыхания, слаженное движение нескольких сильных мужских рук, и обугленные обрывки портков высокородного слетели с худых мальчишечьих ног. Обнажились ветру и взглядам сбежавшихся полюбоваться на казнь зрителей поджимающиеся грешные осужденные ягодицы. Толпа молчала в ожидании, колыхалась массой. Еще слаженное движение карателей, обреченного высокородного подняли, шустро плеснули между его полупопий масла… Ал широко распахнул мутные глаза и закричал: отчаянно, умоляя о пощаде. Забился, понимая — не спасется, но все равно пытался высвободиться. Его пристукнули в висок повторно, чтобы не брыкался и, хватанувшего ртом воздух, начали опускать. …Боль. Огромная, страшная, всепоглощающая и затопляющая разум, вывернула наизнанку, оглушила и ослепила. И не осталось в мире ничего, кроме нее. Насаживаемый на кол несчастный завыл совершенно смертным, диким воем, его вырвало, тело заколотилось спазмами. Каждое движение, каждая конвульсия казнимого жадно ловились притихшими зеваками. Люди смотрели.

***

Боль. Боль. Боль. Так много, что можно бить кулаками — и не дрогнет. В ней утонули время и чувства. Еще — иссушающая жажда и пекущее затылок солнце, но боль все же была страшнее. Выпрямленный посредством удерживающих у шеста веревок, Ал то терял ненадолго сознание, то снова приходил в себя, беспомощно откинув назад голову, искаженным запредельной мукой лицом к плывущим в синеве облакам. Как пролетела ночь? Куда? Неужели недавно было темно? Больно. Больно, больно, больно, больно… Умирающий давно уже не кричал: совершенно обессил, полностью сорвал голос. Он даже стонать не мог, только хрипел и не понимал, где находится. Ничего для него, бедного, не осталось, кроме бьющих конвульсий и выжигающей боли. Из уголка рта к подбородку сочилась смешанная с рвотой слюна, разъедая кожу. Собиралась капельками, тянулась к шее вязкой струйкой. Полуоткрытые глаза смотрели в пространство и не видели. Больно… Малейшее содрогание мышц заставляло тело сползать ниже и ниже, погружало деревянное острие глубже в истерзанные внутренности, но не корчиться было невозможно. Больно, больно, больно… Больно… А вокруг помоста копошилась толпа. Толпе было занятно и весело. Люди, дети и взрослые, что-то пили и ели, покупая снедь тут же, у снующих предприимчивых лоточников. Обсуждали свои дела, смеялись, сплетничали и шутили. Для них происходящий кошмар был развлечением. Но — не для всех: бритый наголо мужчина с лиственной татуировкой по черепу, изобличающей жреца, невысокая рыжая красивая девушка и черноволосый крепкий симпатичный парень быстрыми нервными шагами приближались с разных концов площади, вскинув ладони вверх, а впереди них катилась кипящая мерцающая волна. Эти трое шли убивать, уже не надеясь спасти. Их сердца колотились в бешеном ритме и пылали жаждой мести. И, о чудо, кое-кто из зевак не шарахался в ужасе, а ответно протягивал руки, одобряя, делясь Силой и просто поддерживая, в основном, маги, но были и простолюдины, и таких становилось больше и больше… Потому что не всему имперскому народу нравилась казнь на колу. Отнюдь не всему. Неслышный хрип грешника, очередная передернувшая тело конвульсия, вспышка, грохот, и вокруг позорного помоста разразился ураган, в панике заметались с криками люди. А в центре взбесившейся стихии умирал насаженный на кол восемнадцатилетний мальчишка, один. Но он, пусть и чуть-чуть, еще был жив…

***

Иво не помнил, как раскидывал вставших на пути карателей, и не понимал, откуда берется бурлящая в его жилах Сила. Обезумевший от горя, мужчина убивал голыми, ставшими будто из металла и пламени руками, без жалости и сожаления. Бок о бок с Хранителем точно так же рвали воинов веры в куски его брат, дочь и еще десятка два магов: темных и светлых, стихийных и боевых, и даже один жрец, маг Жизни. Карателей смели в прямом смысле слова, оставшиеся от них окровавленные ошметки мяса и костей швырнули под ноги. Истошно крича, Иво взлетел на помост, к обвисшему в путах, но пока дышащему тонкому телу, обхватил любимого поперек туловища и, совершенно не соображая, потянул вверх. Ал захрипел, заклокотал горлом в новом приступе чудовищной боли и, реагируя на нее, вынырнул из беспамятства, распахнул невидящие глазищи прямо в лицо, которого не воспринял и не узнал. — Больно, — иссохшиеся в черные корки, растрескавшиеся губы юноши шевельнулись беззвучно. — Больно… Призвавший Богиню жрец собрал трепыхающегося умирающего в охапку, прижал к груди и завыл. Вокруг него и его опять потерявшей сознание ноши бешено крутился переливающийся всеми цветами радуги слепящий магический водоворот. Ибо Богиня услышала отчаянную, брошенную в небо мольбу и ответила. — Избранный, — пронеслось над площадью. — Избранный… Пророчество… Ох… Люди опускались на колени в пыль и кровь, протягивали молитвенно сложенные трясущиеся ладони. А Иво продолжал выть совершенно по-звериному. Преклонение толпы мужчину волновало сейчас меньше всего, поглощенный собственным страданием Бывший Хранитель, а теперь Воплощение, его попросту не заметил.

***

— Да положи ты его! Ив! Папа! Пожалуйста! Миленький, родной, положи… Миор и Мия разжимали сведенные судорогой пальцы мужчины по одному, пытались забрать болтающегося тряпкой Ала, а жрец не давал, рычал, будто безумный, отпихивался. Наконец Огненная не выдержала напряжения и, отчаявшись, наотмашь хлестанула отца раскрытой ладонью по лицу. Брызнуло из разбитого носа красным, Иво всхрипнул, шатнулся назад и очнулся. Миор аккуратно принял из его объятий едва дышащее тело и опустил на расстеленный кем-то добрым тут же, на помосте, плащ. Высокородный лежал сломанной куклой, лишь его грудь под изорванной рубашкой медленно, едва заметно, поднималась и опускалась, утверждая — пока живой. — Ал, — простонал Иво, падая рядом с возлюбленным на колени и, словно слепой, зашарил по нему руками, ощупывая. Мужчину колотила крупная дрожь. Ал не услышал из бездны беспамятства, не откликнулся. — Ал, малыш, — вновь и вновь истошно звал его жрец, тряся за плечи. Светлая голова юноши моталась на не держащей шее, худые, раскинутые в стороны голые конечности подергивались, между ягодиц медленно наплывала ручейком кровавая лужица, впитывалась в ткань плаща. — Ал… Замученная нелюдями душа высокородного уходила между пальцев, убегала, будто песок. Как ее удержать, Хранитель не знал, не понимал, потерявшийся в отчаянии, мог только всхлипывать и царапать ногтями горло. А вокруг бесилась дарованная Богиней Сила… Незнакомый жрец, маг Жизни — стройный и светлоглазый, с грацией танцора, присел напротив Иво на корточки и поймал ковшиком ладони жалко дрожащий в рыданиях подбородок собрата по вере, приподнял лицом к себе, впился в зрачки зрачками. — Эй, — парень был еще очень молод, не старше двадцати пяти, но, похоже, уже успел навидаться разного. — Хранитель, не дури! Воплями ты сыну не поможешь! — Сыну? — Иво выпялился на редкость тупо. — Какому сыну? Присмотревшийся чужой маг Жизни уже понял свою ошибку и нахмурился: — Не поможешь криками! Здесь приложение Силы нужно, или Длань Богини — внутренности зарастить, заразу, ползущую из кишок рваных по брюшине, остановить. Иво кивал, будто марионетка на ниточках, его взгляд немного прояснился. — Ты же — маг Жизни, — между тем продолжал выговаривать молодой жрец, — тебя учили, как в подобных случаях действуют. Силы немеряно, полгорода исцелить хватит, а истеришь похуже трактирной служанки, мышь в супе увидевшей, и попусту тратишь драгоценное время. Неужто не стыдно? Голос парня звучал ровно, настойчиво — успокаивал. Хороший, видать, лекарь, с опытом и практикой. И как это Иво его раньше не встречал? Парень словно прочитал мысли. — Я приехал в город вчера утром с караваном южных купцов, — ответил он и улыбнулся. — Хотел навестить бывшего товарища, мы вместе когда-то в академии учились: я — лечить, он — воевать, а потом поссорились по глупости и наши дорожки разбежались. Он в городе остался, а меня, обиженного, в горы унесло, к границам, в горнизоны. Ну, потом я поостыл, конечно, уму-разуму набрался и вернулся, помириться хотел, прощения попросить. Проискал по столице — бестолку, сутки почти, и вот, вдруг, нашел неожиданно, здесь. Орэ, — жрец протянул переминающемуся в некотором отдалении руку Миору. — Подойди сюда, радость моего сердца, подсобишь! — Меня Суат зовут, — продолжая непринужденно болтать, парень облапал брата Иво коротко и совсем не по-дружески, укрепляя впечатление — ранее ребят связывали интимные отношения. — Суат из клана Серого волка, — пауза. — Вот что, — ох, и любит же этот симпатяга Суат потрепать языком, — Ала вашего отсюда забрать нужно в более тихое место. Негоже на позорном помосте его под солнцем держать, — маг Жизни быстро провел лучащейся зеленым ладонью по животу пластающегося без сознания умирающего, коснулся его покрытого липкой испариной лба: — Отнесем в таверну какую, в постель уложим, там и горячую воду с мылом нам организуют, полотенца чистые. Тогда и приступим, с удобствами. Повинуясь жесту парня, Иво и Миор завернули Ала в плащ, Хранитель взял бедного на руки, и отряд магов спустился с возвышения в расступающуюся толпу. К ним подбежала запыханная женщина в фартуке, на ходу вытирая испачканные мукой пальцы — похоже, недавно месила тесто, и замахала, привлекая внимание: — За мной идите, за мной. Мой дом вон, два шага всего! Вам там хорошо будет! Дом доброй хозяйки и вправду оказался совсем рядом, невысокий и не новый, но подремонтированный и чистенький. Первый этаж занимала прачечная, в комнатах второго жили. — Сюда, — говорила женщина, ведя группу магов за собой и показывая жестами. Гостей уже втречали — трое крепких парней с закатанными выше локтей рукавами рубах вышли навстречу. — Мальчики, — велела сыновьям женщина, пропуская Ала с друзьями в царство стирки, — а ну, тащите вниз запасной тюфяк из кладовки! Вода у нас согретая есть? Мыло сюда, полотенца, быстро! Господа маги сейчас лечить будут! — а сама метнулась на кухню и вскоре вернулась обратно с охапкой коробочек и мешочков. — У меня тут зелья есть кой-какие, — сказала с надеждой, — укрепляющие, успокаивающие, раны заживлять, от тошноты. Муж аптекарь, сам готовит. Пригодятся мальчику вашему? Суат коротко осмотрел предложенные травяные смеси и благодарно улыбнулся. — Еще как, — ответил он очень довольно, сгребая лекарства и временно сваливая на полку. — Но немного позже, когда основную проблему уберем. Тогда и ваших травок заварим, поить больного будем! Впрочем… — добавил парень после короткого размышления, — успокоительное и укрепляющее заварите прямо сейчас, сами малек хлебнем! Обрадованная женщина всплеснула руками и убежала ставить на огонь горшки, а Суат и Иво уложили Ала на принесенный сыновьями аптекаря, застеленный свежей льняной простынкой тюфяк и шустро избавили от остатков одежды. Успевший вернуться в мир юноша перекатился на бок, едва слышно клокоча горлом, и пытался свернуться в гусеничку, обхватив руками живот и поджимая коленки, шелестел одними губами — больно, больно… Бедного снова рвало, коричневая пенистая слизь стекала толчками из уголка рта. Распрямить себя он не давал, закатывая зрачки под трепещущие веки, заходился хрипами — больно, не надо, больно… — Орэ, подмогни, — распорядился успевший вернуть самообладание Иво, — мне его живот нужен. Маг-воин осторожно взял оба запясться Ала в кольца из пальцев и отвел мешающие осмотру руки высокородного в стороны. Умирающий пытался сопротивляться, бился, шелестя свои беспрерывные умоляющие «больно». Хранитель решительно перевернул юношу на спину и, отжимая прочь задирающиеся острые колени левым преплечьем, положил правую ладонь на живот возлюбленного — пылающий жаром, напряженный и твердый, словно доска. Ал, балансируя между явью и обмороком, засипел, протестуя, заметал головой. Он по-прежнему никого не узнавал из затопляющего разум бреда и принимал спасателей за карателей, просил одними губами, жалко, безнадежно: не надо… не надо… — Заражение по брюшине довольно серьезное, жар, тяжелое обезвоживание, — бросил Иво Суату, очерчивая по подрагивающей коже над пупком больного лишь лекарям понятные знаки. — Кол дошел примерно вот досюда, кишечник проткнут в пяти или семи местах. Что сначала сделаем? Воспаление немного собьем? Суат пожевал губы, раздумывая, потом вздохнул. — Я займусь внутренностями, — решил молодой жрец, — а ты, одновременно со мной, попридуши заразу, сколько получится. Напоить его все равно не выйдет, вырвет. Орэ, продолжай держать мальчика, придется его помучить сейчас… Именем Богини! Ал захрипел и выгнулся дугой, пытаясь избежать проникновения в тело чужих, причиняющих неимоверные страдания пальцев. Бедный кричал бы и выл, если б мог, но сорванное горло не издавало не звука. Несколько бесполезных рывков, и он обмяк, расслабляясь — милосердное сознание погасло, отрезая от запредельной, выжигающей изнутри боли.

***

Жрецы Жизни провозились почти до темноты и к концу лечения едва держались на ногах, но задуманное удалось им вполне. Пришедшего в сознание и переставшего бредить, но пока еще горящего жаром Ала перенесли в одну из комнат второго этажа и уложили в постель. Напоили возвращающим силы отваром травок и оставили под присмотром младшей дочери прачки отдыхать. Вскоре к юноше присоединился Иво: наскоро ополоснувшийся и перекусивший, мужчина отпустил девочку к братьям-сестрам, наградив монеткой за труды, проскользнул ужиком под одеяло, накрепко обнял любимого и провалился в мертвый сон без сновидений. Миора увел Суат, ночевать в ближайший трактир. С парнями собралась и Мия. Отец не стал удерживать девушку — та давно уже была самостоятельна в собственных решениях и поступках, лишь наказал брату при прощании беречь честь племянницы. Продрых Хранитель аж до полудня и поднялся свежим и полным сил. Ал продолжал спать. Иво долго сидел, переполненный нежностью, лаская взглядом его точеное бледненькое лицо, потом напоил, сонного и бормочущего недовольно, лекарственным отваром, запаковал обратно в одеяла и отправился клянчить у давшей приют хозяйки кушать. Богиня в сердце мужчины лучезарно улыбалась, обещая грядущее счастье.