Вне закона

Суат и Миор выясняли отношения, но без матюгов, потому никто не напрягался — привыкли, что сия пара сдержанностью не отличается. — Я тебя просил! — орал Миор на весь дом. — По-человечески просил! Тебе трудно было, да?! — Да! — голос Суата звучал не менее громко. — Я не обязан! Я тебе не жена пуговицы пришивать! Сам умеешь! — Да, умею! И что? Я много чего умею! Но просил же?! — Просил! А я не пришил! Я занят был! Ясно?! — Неясно! Чем ты таким был занят?! — Козу доил! — Врешь! Ее Ал доил! А ты рядом околачивался, глазки ему строил! Я видел! — Ах, видел?! — Суат уже не кричал — орал так, что в окнах ставни дрожали. — Подглядывал, значит?! Ах ты сволочь ревнивая! Я тебе поподгля… Лежащий кверху попом Ал страдальчески застонал и накрыл голову подушкой, заткнул ее углами уши. Рядом аналогичное действо проделал Иво. А у соседей через стену разборка лишь набирала обороты. -…лучше бы ты пуговицу эту несчастную пришил, чем подглядывал! На подглядки у тебя время есть! А на пуговицу нет! Вот сунься после завтрака, уж я тебе покажу милый приятный отсосик! — Лапа? — Миор, после небольшой заминки, неуверенно. — Что?! — Суат, зло. — Ты же не взаправду обиделся? Ну, Су, ну не дуйся… Дальше пошло много тише и неразборчиво, с возьней, но поздно — Воплощения успели проснуться совсем. — Лапа, — Ал внимательно смотрел из-под сдвинутой подушки, улыбался с лукавинкой в зрачках. — Ты слыхал? Су у Орэ лапа. А я у тебя кто? — Ты-то? — Иво откинул свою подушку и разулыбался в ответ. — Даже не знаю. Наверно, лапуля. Ползи ко мне, лапуля, — Хранитель протянул готовые сграбастать руки. — И расскажи заодно, что вы с Су действительно делали вдвоем в сарае. Ал зазыркал с подозрением и отодвинулся в противоположную от возжаждавшего близости жреца сторону. — Разговаривали о своем, о бабском, — весьма недовольно буркнул юноша. — Это секрет. Хранитель фыркнул. — А почему — бабском? — спросил он с недоумением. Ал скривил зацелованный рот: — Потому что. Обсуждали кое какие общие проблемы, тебе не ведомые. Иво прищурился, соображая. — Болящие затраханные жопки, что ли? — мужчина не сдержал смешка. Ал состроил любимому мордочку и вспыхнул по скулам стыдливой краской. — Не твое дело, — юный маг нахмурился, и Хранитель понял — угадал. — И чего тебе присоветовал Су? — Ничего, — Ал продолжая хмуриться. — А ржать не смей, это не ты с утра сесть толком не можешь. Иво поразмышлял над тяжкой судьбой страдальцев-принимающих, поскреб заросший щетиной подбородок и пожал плечами. Лично его на данный момент в постели устраивало абсолютно все. — Жадина и эгоист, — Ал повторно оттолкнул тянущиеся обнять руки мужчины и скатился с кровати, в полете сдергивая со стула портки. — Орэ, между прочим, с Су меняются позициями. Вот пооткрываю сейчас барьеры… Хранитель не имел понятия, о чем бормочет мальчишка, но явственно прозвеневшая в его юном голоске угроза настораживала. — Отвяжись! Отвергнутый в третий раз, жрец смирился, наблюдал, как Ал одевается. Только юноша так и не оделся, натянул, вроде, штанишки и тут же скинул обратно. — Хочу ласки, — он буквально упал к своему жрецу и предложил для поцелуя губы. Иво немедля заключил любимого в кольцо объятия, и понеслось. Началось как обычно, страсть разгоралась, поцелуи становились глубже, прикосновения — жестче, требовательней. А потом… Потом на Хранителя накатило — сознание поплыло и раздвоилось, и мужчина буквально рухнул в шквал ощущений. Опомнился он, лишь изрядно повалявшись после взорвавшего тело, общего с Алом оргазма и отдышавшись. — Кончай пялиться, — Ал лежал, подложив ладонь под щеку, трепетал ресницами. Ждал. Но чего? До сих пор потрясенный пережитым наслаждением, Иво робко улыбнулся. — Это и есть — снять барьеры? — он пригладил ответно улыбнувшегося любовника по подбородку. — Да? Ал подтверждающе прикрыл веки. — Ничего не печет? — юноша смотрел вопросительно. Иво прислушался к собственному телу и поморщился — между ягодиц изрядно жгло. И ещё стекали, неприятно щекочась, по коже теплые капли. Но ведь было немыслимо сладко, пусть и больновато, насаживаться, заполненным по самое «не могу», на таранящую плоть, выгибаться навстречу толчкам и стонать, срываясь в крик в ослепительных, взрывающих изнутри вспышках. Кусать терзающие рот губы зубами до крови, сплетаться языками и вбиваться, вбиваться в жаркую влажную узость… Стоп! Это не у него горит огнем жопка, у Ала! Так вот о каких барьерах толковал малыш… — Сейчас мы связаны полностью, — Ал больше не улыбался. — Разделили удовольствие — разделим, ненадолго, и последствия. Легкая гримаска пробежала по лицу юноши, когда он рывком сел, а Иво невольно охнул от боли. — У тебя крупное и толстое достоинство, — укоряюще вымолвил Ал, старательно отворачиваясь, потянулся и уцепил с изголовья кровати полотенце. — Входишь ты, не особо утруждаясь растяжкой, а смазка всегда где-то далеко… Кстати, не забывай — я сейчас растраханный. Поверь, если случается перерыв, гораздо больнее. Иво окатило от макушки до кончиков пальцев ног испытываемой юношей смесью светлой печали с сомнением и одновременно — огромным счастьем принадлежности любимому, томно перехватило в груди. А потом поток эмоций внезапно прекратился, раздвоенность исчезла — Ал вернул ограждающий щит, снова заперся в себе. — Я голодный, — высокородный взмахнул в воздухе полотенчиком. — И грязный. Пойду сполоснусь перед завтраком. Ты со мной? Хранитель поджал губы. — Ал! — мужчина обязан был спросить. — Кто научил тебя закрываться? Белокурое Воплощение вздернул бровки домиком и ответил, легко и спокойно: — Богиня, конечно. И ты научишься, когда примешь Ее, наконец. — Он протянул руку раскрытой ладонью вверх — тонкий, гибкий, звал в ванную. И Иво покорился. Поднял с измятых простыней утомлённое недавними кувыркалками, желающее продолжать пластаться и даже, в принципе, малость подремать, тело и, недовольно бурча сквозь подавляемые зевки, поплелся мыться. Богиней он себя, хоть повесься, не осознавал.

***

Быстрее всех расправившийся со своей порцией каши Ал отложил ложку и обвел завтракающих вокруг стола друзей и родственников долгим внимательным взглядом. — Скажите, — спросил он, очень серьезный. — Вам не надоело еще торчать в укрытии стен и бездельничать? Вопрос белокурого Воплощения никого особо не удивил, кроме, пожалуй, Нохата — мужчина нахмурился, позабыв жевать. — А что именно ты собираешься делать? — Водный, медленно распрямившись, нервно заходил желваками по скулам. Ал едва заметно пожал так пока и не обросшими мышцами, полуподростковыми плечами. — Завершить начатое бунтом черни, — ответил он просто, как само собой разумеющееся. — Подвинуть императора, утвердиться в праве Богини и отменить некоторые мерзкие, неугодные Ей законы. Нохат икнул и подавился не проглоченным пшеном. — То есть как — подвинуть?! — бедного офицера аж перетряхнуло. — В сторонку, — Ал светло улыбнулся. — А ты разве против? Нохат бурно закашлялся и замахал на сына руками. Безусловно, маг возражал — он, вообще-то, давал присягу на верность Империи. Сидящий рядом Суат, не скупясь на размах, похлопал мужчину между лопаток и сунул кружку с водой, но Нохат не стал пить. Отстранив воду и кое-как отдышавшись, он выпрямился на табурете и хрипло выдавил: — Это называется изменой, сын. Ал вздернул бровки по лбу трогательнейшим недоуменным домиком. — Пап, — красивая мордашечка юного мага на миг исказилась страданием, а яркие, припухшие губы искривились в хищном оскале, обнажая верхние, белые-белые зубы с застрявшим между передних резцов желтым разваренным зернышком. — Я — Богиня. О какой измене ты толкуешь, а? И, как Богиня, имею право. Заодно и войну с соседями попытаюсь прекратить — тянется и тянется, уже сорок лет без малого, ресурсы истощает понапрасну. Впечатлённый Водный подавился повторно, посинел и едва не грохнулся на пол. Схватившись за край столешницы, мужчина закренился вбок. Добрый душой Суат заколотил бедолагу кулаком по спине, спасая от неминуемой смерти, подскочивший Иво тычком под ребра вернул обратно. Пока офицер пытался отдышаться, Ал продолжил без помех. — Я — Богиня, — на щеках юноши выступили алые пятна злого румянца, в его голосе зазвучала сталь. — Я. Не ты. Что захочу, то и сделаю, и никто меня не остановит! Иво, не вставая, уцепил начавшую было приподниматься пару за рукав и, нисколько не боясь уронить достоинства юного Воплощения перед собравшимся обществом, решительно вернул на покинутое место. — Сиди уже, воитель, — пришикнул он весьма грозно. — Распрыгался тут, на отца орешь… Ал открыл рот, явно возражая против произвола, и отмахнулся. Упрямства мальчишке хватало. — Да, ору, — посуда перед ним мелко задрожала, отзываясь на вспышку магии, — потому что я — Богиня. Слишком долго он сдерживал Силу, слишком много накопилось ее, нерастраченной, и, похоже, пришло время прорыва. Тарелки и чашки уже не дрожали — тряслись вместе со столом, подскакивая и сталкиваясь с унылым дребезжанием. Ложки — деревянные же, весили мало — смело на пол, будто порывом ветра. Нож, которым госпожа Ки недавно ловко резала хлеб на ровные тонкие ломти, дергался, тяжелый, и тоже неумолимо начал движение, разгоняясь по скатерти скольжением. Первым сообразивший, что происходит, Миор метнулся, попытался прихлопнуть его ладонью, но промахнулся и лишь зацепил кончиками пальцев, меняя направление; резанул по ушам отчаянный предупреждающий вскрик парня. Миг - и блеснувшая смерть сорвалась в полет, прямо в открытое горло Нохата. Мужчина вскинул локоть, защищаясь, но не успел. Опоздал и Иво, толкнувший мага плечом в сторону. — Папа! — потрясенно ахнул Ал через стол из вихря взбесившейся Силы, не понимая, не желая понимать. Вокруг юноши заплясала, выстукивая по половицам бешеную дробь, массивная дубовая мебель; толчком распахнуло, шибая о стены, незапертые оконные рамы; посыпались со звоном стекла; закачались, грозясь рухнуть, по углам светильники; из печки, по счастью не затепленной, выметнулась во все стороны едким облаком зола. Хором завизжали перепуганные дети. А Водный офицер, захлебывающийся подступившей жаркой кровью, хрипя и булькая, оседал вниз кулем, пока еще живой, веером брызгая из распахнувшегося рта красные капли… — Папа! Хат! — слившийся в единое вопль Ала и Волчицы, наверно, был слышен в соседних домах. Среди всеобщего переполоха Суат коротко простонал, вскакивая, тюкнул костяшками полностью утратившего контроль над Сутью юнца в висок, подхватил, не позволяя упасть и расшибиться, ослабшее худое тело, и поднятая Избранным буря тут же улеглась, оседая на волосы и лица пачкающими жирными хлопьями пожарища. — Богиня, — мрачно буркнул пограничник с осуждением, всовывая потерявшего сознание глупого мальчишку утратившему дар речи, быстро вдыхающему и выдыхающему враз показавшийся раскаленным и душным воздух Иво. — Выпороть бы тебя… Едва освободив руки, он тут же, не медля, склонился над бьющимся у ног в агонии мужчиной и зашептал под нос ругательства, ощупывая торчащий из его шеи прямо посередине кадыка, вошедший почти до самой рукоятки нож. Иво почти равнодушно, щурясь, следил некоторое время за возней друга: тоже маг Жизни, понимал: ничего Суат поделать не сможет — острейшее длинное лезвие перебило шейные позвонки и прошило спинной мозг, потом молча перехватил затрепыхавшегося, приходящего в себя Ала поудобнее и понес из кухни прочь. Ни госпожа Ки, замершая на коленях у тела мужа бледным изваянием и еще не осознавшая собственного вдовства, ни остальные домочадцы за ним не последовали, лишь Миор проводил брата долгим сухим тоскливым взглядом, да беспомощно пискнул кто-то из детей постарше, шарахаясь в крайнем ужасе с дороги.

***

Невольный отцеубийца рыдал без перерыва уже несколько долгих часов. Он лежал, уткнувшись распухшим от слез лицом в успевшую основательно отсыреть и просолиться подушку и отказывался есть и пить. Госпожа Ки, раздавленная гибелью мужа, осталась внизу, вместе с Надай, готовить остывающее тело любимого к церемонии похорон. Приглушенные отголоски плача женщин разносились эхом по дому. Сунувшихся с непрошеными, но искренними утешениями Су и Орэ Ал послал сразу и решительно определённейшим, отлично известным обоим парням маршрутом, вышибив в коридор заклинанием вместе с дверью, и запечатал зияющий пустотой проем односторонним непрозрачным барьером-завесой — теперь из комнаты можно было только выйти, войти же обратно — нет, а Иво выгнать у него не получилось — все же мужчина тоже был Богиней, пусть и не вошедшей пока в полную Силу, и оказал сопротивление. Он и ухаживал за впавшим в полнейшую прострацию юнцом. Жрец Жизни не мог сказать, что не злится на возлюбленного — уж больно не по-мужски тот себя вел, напоминая скорее истерящую девицу, чем парня и тем более Избранного, способного увлечь за собой толпы верующих, но и жалел безмерно — Ал так безутешно всхлипывал, почти как ребенок, и размазывал по щекам влагу ладошками, и шмыгал покрасневшим носом. А еще он говорил, негромко и невнятно. Рассказывал, отвернувшись к стене, обнимающей его вздыхающей паре об отце и вспоминал все хорошее, что в нем и между ними было: как Нохат берег его и маму, как они путешествовали втроем и жили в гарнизонах, как мастерил ему лошадок из дерева и учил считать и писать; первые преподанные уроки магического мастерства, совместные купания в речках и прудах, охоту с луками на уток, рыбалки и даже походы по лесам за грибами… Описываемый Алом между всхлипами и сморканиями сильный духом, отважный офицер и добрый заботливый родитель мало походил на уже сложившийся у Иво в процессе недолгого знакомства с Нохатом образ. Неужели на самом деле жрец жестоко ошибся, оценивая потенциального тестя, и напрасно обвинял и в холодности, и в высокомерии, а тем более — в трусости? Выходило — да. И это оказалось мощным ударом по самолюбию того, кто привык разбираться в людях без особых проблем. Истинность утверждений Ала подкрепляла и любовь к супругу госпожи Ки — ТАКАЯ женщина, красавица и гордая воительница, по определению не унизилась бы до жизни с недостойным и не стала бы столь ярко радоваться, узнав, что ждет от него второго ребенка. А теперь Водный офицер мертв. Убит вспышкой Силы собственного сына, пусть и нечаянно, и мальчишка буквально сходит с ума, кляня себя в произошедшей трагедии. Замаявшийся и отчаявшийся успокоить любимого, Иво и сам не заметил, как открылся продолжающему плакать Алу полностью, их чувства и сознания слились, а губы потянулись к губам. Боль Ала затопила жреца, ощущения сплелись воедино, и стало уже совершенно неважно, чьи сейчас тела, руки и ноги, кто кого целует и ласкает… И где — тоже. Когда и как Иво попросил юношу заменить скользящие внутри пальцы чем-то более существенным, он не помнил и со стоном принял в себя трепещущую напряженную плоть возлюбленного, подаваясь навстречу первому толчку. А потом оба еще долго валялись в истомной сладкой полудреме, отныне неразделимые, обмениваясь благодарными прикосновениями, и скорее по привычке, чем по необходимости шептали полную нежности чушь вслух — ибо теперь слышали мысли друг друга. Пока не уснули.