Вне закона

Вылезавшие из портала один за другим мужчины и женщины были совершенно не похожи между собой, но их всех объединяли ощутимая аура Силы, гордая осанка, хищная грация движений, темная походная одежда и обилие оружия. Держащие наведенное госпожой Ки заклинание перемещения Миор и Иво сразу поняли — перед ними суровые воины границ. Волчица приветствовала каждого новоприбывшего члена своего отряда по отдельности — пришагивала, впиваясь в лицо воспаленным сухим взглядом, и на миг обнимала, приникая налившейся для не рожденной пока дочери грудью. Маги обнимали ее в ответ, так же коротко и крепко, и отступали прочь, склоняя головы. Последним в гостиную выбрался, буквально вывалился, высокий, совсем седой старик. Втащив следом за собой объемистую, основательно набитую холщовую суму, он с раздраженным шипением бросил ее на пол — раздался довольно громкий стук, как при падении тяжелого и твердого. Щелкнул небрежно пальцами, схлопывая ставший ненужным портал, едва заметно кивнул растерянно раскрывшим рты, внезапно полностью утратившим контроль над заклинанием Иво и Миору — мол, спокойно, парни, потом обьясню — и повернулся к замершей в ожидании госпоже Ки. — Здравствуй, Волчица, — сказал густым насыщенным модуляциями басом и распахнул грязноватый истрепанный плащ. — Здравствуй, — отозвалась Волчица очень тихо, на выдохе, не сдвигаясь с места. — Я не ожидала, что ты тоже придешь по Зову. Старик улыбнулся женщине тепло и нежно, словно родной дочери или внучке, но обниматься не спешил. — Кина, ты мне не рада, — его узкие, почти сливающиеся по цвету с выдубленной солнцем и ветрами кожей губы поджались в строжащую нитку. Госпожа Ки помолчала, сдвинув брови, будто задумалась о чем-то ненадолго, и мотнула ненадежно заколотым на затылке, грозящим вот-вот рассыпаться волосяным узлом. — Рада, — вымолвила уже гораздо звонче и слышней, уверенней. — Зов звучал для всех, — и, вдруг отчаянно всхлипнув, качнулась вперед и вцепилась пальчиками в предплечья старого мага. — Хорошо, что ты здесь, — ее голубые, ранее тусклые, будто подернутые пеплом глаза вспыхнули стремительно наливающимися влагой яркими звездами, из обычных, пусть и очень красивых превращаясь в дивные, полные скорби очи. Седой притянул расплакавшуюся боевую подругу к мощному не по возрасту торсу, зарылся носом в ее доверчиво подставленную макушку, то ли нюхая, то ли целуя, и загладил по напряженной спине широкими, твердыми от мозолей ладонями. — Я скучал по тебе, Кина, — голос старого воина чуть заметно дрожал. — Как ты могла сомневаться, что я приду… Девочка моя… Тридцатичетырехлетняя беременная белокурая вдова льнула к седому магу и плакала, плакала — горько, навзрыд, впервые за минувшие со смерти мужа сутки позволив накопившейся внутри боли вырваться. Волчица более не страшилась будущего для своего на данный момент единственного, мирно возящегося наверху с малышами сложного, подросшего ребенка. А сегодня… сегодня ее ждали похороны любимого мужа. Вот и провожающие подоспели.

***

Брюнетка обошла неодобрительно косящегося, мрачнющего Ала кругом и остановилась в паре шагов, уперев в бока сжатые кулачки. Не красавица и не уродина, просто очаровательная женщина. Молодая, никак не старше двадцати пяти, замечательно сложенная, стриженая коротко, по мальчишечьи — под шлем, наверно. Смуглокожая, с лицом сердечком, очень яркими, выразительными темными большущими глазами в длинных, загнутых густых ресницах, пунцовым крупным подвижным ртом и пластикой кошки. Избранному она не понравилась. Ну, не совсем не понравилась, если честно… Бо`льшими частями очень даже понравилась, особенно теми, которые едва прикрывал низкий вырез блузки и обтягивали охотничьи штаны. Кидаемые на перечисленные ее части жадные взгляды маячащего в дверном проеме Иво не понравились! Малость полюбовавшись на взъерошенного, чуть ли не пыхтящего, подозрительно потеющего и покрывающегося в смущении и ревности жаркими пятнами юнца, брюнетка покусала свою замечательно привлекательную, сочную нижнюю губку и изрекла: — Это и есть наша урожденная Богиня, да? Какой хорошенький кукленочек, жалко истязать будет. От того, как офицер Дэйра плотоядно усмехнулась, у Ала мгновенно пропало всякое желание потрогать ее зазывно маячащие считай перед носом, упругие даже на вид округлости и бросило в мурашечный противный озноб. Юнцу захотелось жалко, по-щенячьи заскулить «мама» и бежать прятаться куда подальше сломя голову. Поздно. От Дэйры не убежишь — догонит, закрутит руку за спину и так, в захвате, обратно приволочет. А не вернет Дэйра — по запаху отыщет Дед, с тем же позорным результатом. Вон сидит, скалится, хлебушек пожевывает. У-у-у… И все зубы у него, у хищника, целые. Да и с похорон отца сбегать как-то… Дед и не подумал отворачиваться. Откусив своими завидно белыми, крепкими зубами добрый кусок ароматной ржаной, щедро сдобренной подтаявшим маслом мякоти, старый офицер одобрительно покивал свежей вкусной еде и довольно причмокнул. — Не по запаху, я на тебя поисковое заклятие навесил, — сообщил он кривящемуся юнцу, подтверждая — умеет читать мысли. — Сам не снимешь, кишка тонка пока. Вот через полгодика, ежели выживешь… Ал набычился и пламенно зазыркал исподлобья, но счел за благо промолчать — упомянутого заклятия он даже не почувствовал, куда там снимать. Эх, во всем правы старшие маги, шпыняют Богиню недоучку и в хвост и в гриву. — Гоняют, — без промедления, с готовностью поправил Дед. — Шпыняют кутяток за лужи по углам, — и уже с неподдельной заботой, — может, тебе в отхожее место нужно перед кладбищем, Воплощение? Не напрудишь? А ведь не мог не знать, что не нужно, и не понимать — не до пустых шуток сейчас собирающемуся провожать отца в последний путь. Жестокий. Вконец заведшийся Ал нетерпеливо переступил с ноги на ногу и оскалился. — Пока не уберете метку, я не стану с вами разговаривать, — выцедил он с яростью. — Мое условие. В зрачках Деда вспыхнул подлинный интерес. — Правда? — старик покрутил в пальцах ломоть печева, вновь кивнул, словно придя к некоему выводу, упорно не желая замечать разворачивающегося вокруг белокурого Избранного магического смерча, и продолжил тем же ровным, раздражающим нервы тоном, — а если я заблокирую защищающие дом, возведенные твоими друзьями барьеры, а новых создать не позволю, тоже откажешься? Ал представил себя в полном теней и укромных уголков ночном доме без щитов и содрогнулся — Дед определенно мог сотворить подобную пакость в воспитательных целях! Пусть ненадолго, хотя бы до рассвета — убийцам Империи отведенного времени хватит вполне. Как именно его убьют? Услужливое воображение тут же подкинуло на редкость красочную картинку — оседающий на пол отец, торчащая под его подбородком деревянная рукоятка ножа и струйка крови, стекающая из уголка искаженного запредельной мукой мужского рта. Взвилась протестом едва уже сдерживаемая, напряженная почти до предела Сила, натянулась в звенящую струну — папа, потом, вдруг, сбивающим с дыхания толчком в живот, юноша понял — его просто-напросто злят. Намеренно провоцируют на срыв. И грозящий уничтожением всего и вся ураган сразу улегся, будто огонь в костре, на который плеснули из ведра водой. Ал расслабил плечи, медленно поднял к потолку очень спокойное, печальное лицо и торопливо смахнул тыльной стороной кисти прорвавшуюся предательницу слезинку. Явившиеся к погребению папы по приглашению матери пограничники не должны видеть его боли. Он не доставит им подобного удовольствия. Крушить тоже не станет, ни магией, ни кулаками. — Пойдемте уже, а, — попросил негромко, ни к кому конкретно не обращаясь, с глухой задавленной тоской. — Без нас не начнут. Однажды преподанный урок он усвоил не мозгом — вывернутой наизнанку душой: не существует для Богини «я хочу, потому что Богиня», есть «надо, по той же причине», и есть жизни не Богинь на ладонях, беззащитные и хрупкие. Оборвать их властью или бесконтрольным выбросом Силы, превратить в мертвое месиво костей и мышц чудовищно легко. Поглощенный борьбой с подкатывающей истерикой и горькими мыслями, Избранный вздрогнул, когда его обняли со спины, и шарахнулся в испуге, споткнулся о край ковра, но Иво не дал упасть, удержал. — Пойдем, — жрец почему-то старательно прятал глаза. — Пойдем… И они пошли хоронить Нохата.

***

Старый закон Империи, предписывающий убийце собственноручно рыть могилу для своей жертвы, соблюдали единицы, и никто не упрекнул бы Ала, заяви тот вдруг: не знаю, не слыхивал или сошлись на плохое самочувствие. Не отговорился, не смалодушничал юный маг, отпираться даже не подумал. Напротив, вызвался сам, добровольно, и сдержал данное духу отца слово — прочитал шепотом, приложив ладони изнутри очерченного в дальнем, редко хоженом углу городского кладбища прямоугольника почвы, недлинную формулу из земляного арсенала. Прочитал — и затих, стоящий на коленях, впился расширенными скорбными зрачками в открывшуюся, пахнущую сыростью яму. Вряд ли он что-либо видел в эти мгновения. Так и простоял неподвижно, ломая пальцы, пока кидали лопатами землю на положенное на дно, завернутое в покрывало тело отца. Ни слезинки, ни звука не проронил, лишь смотрел, смотрел. Будто впитывал зрелище в душу вместе с гаснущими лучами закатного солнца, чтобы более не забыть. Юноша очнулся лишь тогда, когда могила была полностью засыпана. Сморгнув, он коротко передернул плечами, будто замерз. Ни на кого не глядя, подхватил из-под коленей комок подсыхающего песка, подержал в ладони, бросил на холмик, беззвучно шевеля губами в какой-то своей, прощальной, скорее всего, молитве, и поднялся на ноги, с явным трудом. А потом, опять же молча и без предупреждения, щелчком открыл портал, шагнул в него и схлопнул за спиной. Канул. От рыдающей матери и ее сочувствующих сослуживцев, от вздыхавших чуть ли ни хором друзей, и тем более — от все-все якобы понимающего, готового обнять и поддержать любовника. Ушел переживать собственное горе без свидетелей. Вот только оставлять его сейчас одного было ни в коем случае нельзя! — За ним, Ив! — опомнившаяся первой госпожа Ки, смахнув слезы, толкнула отвалившего от удивления челюсть Иво в бок. — Справишься? Жрец вынырнул из ступора и фыркнул. Подцепил из воздуха не успевший до конца рассеяться отголосок произнесенного Алом заклинания и в знак доказательства собственных возможностей тут же оживил его, щедро плеснув Силы — открыл портал заново. Мужчина тоже, безусловно, являлся Богиней. Перед тем как исчезнуть, он успел подхватить протягиваемую Волчицей фляжку — пожалуй, вино не станет лишним. — Возвращайтесь вместе, — с дрожью предчувствия надвигающейся новой беды шепнула Водная, когда их пальцы соприкоснулись. Иво не внял прозвучавшему в ее голосе предупреждению. Кивнул, успокаивающе-снисходительно улыбнулся матери возлюбленного и отпустил себя. Жрецу было немножко страшно и при этом интересно — куда именно выведет магия, угадал место или нет. Оказалось — угадал. Здесь по-прежнему воняло гниющими отбросами и старой мочой, а ворох прелой соломы, в котором замер, обхватив руками коленки, освещенный дрожащим пламенем светильничка Ал, кишел блохами. Идеальная дыра для самобичевания скорбящей Богини, самое то! Выворачиваясь наизнанку, думать о плохом. Вспоминать погибшего отца, тонуть, сморкать в подол рубахи текущий нос, чесаться со смаком, до крови и, задыхаясь в миазмах разложения, чувствовать себя недостойным продолжать жить дальше. Явление вывалившегося из отверстия портала Иво юноша приветствовал коротким взмахом ресниц и, не размыкая губ, взглядом пригласил усаживаться рядом. Жрец повиновался без возражений и сразу же притянул возлюбленного к себе. Урожденный Избранный не стал сопротивляться объятию. Приник, уткнулся мокрым лицом в обещающую утешение широкую грудь Избранного Призвавшего и затих, мелко вздрагивая напряженными плечами. — Я так тебя люблю, — сообщил он на пределе слышимости своему мужчине, сливая с ним сознание. — Спасибо, что ты есть. — И больше ничего не добавил, да было и не нужно. Зачем напрасно сотрясать словами воздух, когда говорят души и сердца, и нет между никаких разделяющих преград? Сколько они так сидели, не шевелясь и общаясь обнаженными чувствами, Иво не знал — может, час, а может и поболее. Это тоже не имело значения. Горящий фитилек коптил, немилосердно жрали блохи, по углам дыры, избегая попадать в круг света, шуршали вездесущие трущобные крысы, где-то капала вода. И вино в виде успокоительного лекарства не понадобилось. Наружу они вышли без всяких порталов, крепко держась за руки, когда уже стемнело, по-прежнему единым целым. «Смотри, Ал, — обращение Иво прозвучало лишь у высокородного в мозгу — прикосновением теплого дыхания, интимным и нежным, — звезды какие роскошные. Прям как топазы из твоего браслета». Мужчина и юноша синхронным движением запрокинули головы к черному, испещренному яркими желтыми, мерцающими точками-огоньками небу и замерли, любуясь. А потом так же синхронно вскинули свободные ладони с одним на двоих заклятием-дугой навстречу выскользнувшей из мрака паре теней-силуэтов в развевающихся плащах, вздымая вперед и по кругу непроницаемый для посторонних барьер Силы. Опоздали каратели — или подосланные Императором убийцы, кто их разберет — Богиня, разделенная игрой случая на половинки, на данный момент обрела себя в целостности. Слишком мощно, слишком резко — магов расшвыряло, словно котят. Ал закричал в полный голос смертельно раненым зверем, ударенный осознанием очередного невольного убийства, и рванул руку назад от опешившего жреца. Прочь из сцепки сознаний и пальцев, от испытываемой пришельцами-чужаками жуткой боли. Единение Богини закончилось, едва состоявшись — не выдержало жгущей каленым железом тяжести пролитой, пусть и не невинной, крови. Опять распалось на две самостоятельные личности. Остановись в этот момент Иво, притормози, не швырни в хрипящего в нескольких шагах у стены карателя добивающую молнию, хотя бы промахнись, может быть, оно бы и восстановилось в ближайшем будущем к вящей радости сторон и самой Богини, но — не случилось. Заклятие слетело, нашло свою цель, и маг в плаще перестал быть. От бедолаги, полезшего не туда и не на того, даже ошметков плоти не осталось, он просто исчез в огненной вспышке, рассыпаясь сухим пеплом. Его товарищу повезло куда больше — следующая выпущенная развоевавшимся жрецом молния спружинила о спешно выставленную Алом невидимую преграду и канула в землю, не причинив вреда. Лишь оплавливала неудачливый, и без того мертвый песок. — Ты что творишь?! — высокородный почти взвыл, заслоняя собой валяющегося без сознания карателя.- Сдурел?! Не смей! Он же человек!!! Миг, и он, обезумевший и потерявшийся, ударил в ответ. Скорее всего, бездумно, не соображая, на голом инстинкте защищающей потомство самки. Ведь Богиня — всеобщая мать, вы не забыли? Иво отшатнулся от мелькнувшей совсем близко, опалившей скулу и волосы на виске погибели и с перепугу — да, струсил под напором ярости любимого, не удивляйтесь — не придумал ничего лучшего, как открыть прямо под ногами портал и позорно провалиться в его спасительное искрящееся марево. Удрал с поля боя и от ответственности. Увы, случается даже с отважными. А Ал за ним не последовал, остался. Последним, что успел увидеть исчезающий жрец, было — плачущий юноша, падающий на колени возле раненого чужого, едва дышащего мага, и льющееся с его вскинутых ладоней потоком зеленое сияние магии Жизни. Цвет исцеления. Щедрый бескорыстный дар милосердной ко всему сущному, Ее многочисленным глупым и порою чудовищно жестоким детям. Укором прямо в сердце и пощечиной по самолюбию гордого, где не требуется, мужчины, так и не понявшего до сих пор до конца душой, что и он тоже — Богиня. И из той же не умной гордости обиженного и требующего скорейших доказательств собственной неоспоримой мужественности в дальнейшем. Перед собой, перед унизившим якобы возлюбленным и перед всем абсолютно миром. Разделяя и отчуждая.