Вне закона

Ал не вернулся следующим утром, не приткнулся под бок к Иво жаждущим примирения костлявым теплым комком. От Деда тоже не было ни слуху, и духу — как канули оба. Отрекшийся от Богини жрец без дела прослонялся по дому до полудня, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, понял — устал и поднялся в комнату, которую раньше делил с высокородным. Переступил через порог и изумленно приоткрыл рот — на кровати лежала собранная походная сумка. В сумке обнаружились его собственные пожитки и кожаный непромокаемый футляр с тремя листами нового пергамента — копиями заветных императорских документов. У стены, прислоненный к дверному косяку, стоял дорожный, видавший виды посох с до блеска вытертой чьей-то рукой рукоятью. «Интересно, кто подсуетился», — вздохнул Иво, без сил присаживаясь возле кровати на табурет. Намек мужчина понял, да и сам не хотел более здесь оставаться. Проверил, все ли упаковал неведомый доброхот, застегнул суму, встал и взял посох. Он покинул дом, ни с кем не прощаясь, погруженный с головой в невеселые думы. Сбежал с крыльца и неспешно, тяжелой походкой зашагал через пустынную площадь, держа путь к ближайшим городским воротам, никем не задержанный. «Городу нужны не трусы и слабаки, — размышлял с горечью, — вожди, способные вести за собой. А я… я даже сам себя никуда привести не сумел. Только в постель к мальчишке». Городские ворота были распахнуты настежь, их охранял незнакомый жрецу маг средних лет. При приближении Иво маг привстал со скамьи и равнодушно осведомился: — Товары к продаже есть? Если да — с вас медяшка пошлины, уважаемый Хранитель. Иво потряс полупустой сумой, и маг лукаво сощурился: — Раз нет товаров — с вас медяшка за перемещение по империи дара. Не расположенный сейчас к шуткам жрец без церемоний показал магу кукиш — тот не обиделся. Лыбился в рыжеватую бороду, будто и правда получил медяшку. — Хотите, угощу огурцом? — предложил хмурому Иво. — Хороший, хрусткий — берите. Маг скучал при пустых воротах, из которых никто не выезжал и в которые никто не въезжал и развлекался, как умел. Не факт, что он вообще был посажен у этих ворот градоначальником. Возможно, сидел просто так. — Вы не видели тут молоденького светловолосого юношу и высокого седого старика? — спросил Иво, чтобы не молчать, отказываясь от протянутого огурца. — Они путешествуют вместе. Маг покачал головой: не видел, мимо меня с рассвета никто не проходил, и загрустил. — Куда направляетесь хоть, Хранитель? — бородач подпер подбородок кулаком. — От голода бежите? Правильно, в городе бескормица — ни мяса, ни муки не достать даже за золото. Лавки-то все разбиты, разграблены, торговцы попрятались по щелям, носов наружу не кажут. Иво покивал, холодно попрощался с магом и вышел на пустую дорогу. Седьмицу назад тут было не протолкнуться от телег, всадников и пешеходов, сейчас — тишина, лишь ветерок поднимает из неглубоких колей мелкую пыль. У обочины, буквально в сотне локтей от ворот, валялся лицом вниз раскинувший конечности, раздутый труп в черном одеянии — каратель, его спину терзала клювом ворона. Возле трупа на истоптанной земле чистила перья еще одна ворона, презрительно обкаркала появившегося человека. — Кыш, — Иво махнул на нахалку посохом. Ворона, не сдвинувшись с места, косила умным черным глазом: понимала — человек не нападет, лишь грозится. — Умная падальщица, — с ноткой уважения сплюнул жрец и побрел, куда вынесут ноги, щурясь от выкатившегося в небо яркого утреннего солнца. Он заметил, что следом кто-то тащится, отнюдь не сразу, случайно обернувшись на какой-то звук. Присмотрелся к ползущей рывками, на руках фигуре и поморщился — преследователь мало напоминал разумного. Абсолютно голый, грязный и седой, невзирая на молодость. Сальные густые волосы лохмами, короткие, недавно отпущенные усы и борода не ухожены. Безумец, роняя из искривленного запредельным страданием рта капли слюны, то скулил, как собака, то принимался хрипло подвывать, показался жрецу смутно знакомым и чудовищно вонял гниющим мясом. Точнее, воняла его левая нога — синяя и распухшая до паха, с черной, сочащейся зеленоватой жидкой гнилой гадостью ступней. — Гангрена, — мгновенно сообразил Иво и переполнился к умирающему жалостью. Добить бедолагу, что ли, чтобы не мучился напрасно? Пока в столице не воцарился связанный с Богинями бардак, городские жители не бросали подобных безумцев на произвол судьбы. Больных и серьезно покалечившихся милосердно упокаивали, здоровых телом одевали и кормили, если те давались — мыли и стригли, в холода — пускали переночевать в хлев. В общем, берегли и не обижали, к простуженному могли вызвать лекаря. — Ы-ы-у-у! — выл потерявший рассудок, потихоньку упорно двигаясь вперед. — Больно, Богиня! Ы-ы-у-у, больно-больно… Хочу-у-у на ко-о-ол… Удар сердца, и Иво охнул — он наконец узнал ползущего. Значит, Тэм Пантера так и не сумел дотянуться до кинжала, но свихнулся раньше, чем его посадили на кол. Тюремные стражники приняли на души огромный грех, выбросив парня на улицу с раздробленным коленом. Хоть бы родственникам отдали возиться, ублюдки. Наклонившись, жрец выдернул из прикрепленных к икре тонкими кожаными ремешками ножен нож и снова выпрямился, зашагал к безумцу. Приблизился к нему и, наклонившись повторно, схватил за лохмы на затылке, оттягивая голову назад. Полоснул лезвием по открывшемуся беззащитному горлу и отпрыгнул, спасая сапоги от хлынувшей крови. Вытер испачканную ладонь вынутой из кармана портков тряпицей. — Лети к Богине, Тэм, подлое нутро, — прошептал, — и не совершай прошлых ошибок, получив новую плоть, — обтер лезвие ножа той же тряпочкой, что прежде — ладонь и вернул нож в ножны, а оскверненную, скомканную тряпочку бросил на бьющееся в агонии тело. Потом опустился подле трупа на колени и принялся молиться, смежив веки. Молился недолго, но исступленно, в голос, не боясь привлечь чье-либо внимание. Отмолившись, поднялся и побрел по дороге дальше, постукивая посохом. По-прежнему в никуда.

***

— Что значит — не хочу? — Дед нависал над сидящим у мирно потрескивающего костерка Алом, аки скала над речным берегом, неумолимый и несгибаемый. — Богиня, тебя опять заносит на поворотах. Перейди с галопа на рысь, пожалуйста. Ал неотрывно смотрел в огонь, на неподвижной красивой мордашке — печать печали. Юноша задумчиво брал щепотью с ладони какие-то мелкие красные ягоды, клал их в рот, жевал и вздыхал. — То и значит, — пробурчал невнятно, не прекращая работать челюстями. — Ни одна любовь не вечна, учитель. Я вернусь в столицу только тогда, когда Иво в ней не будет. И это не обсуждается, просто прими. Дед молчал, уперев в бока кулаки, ждал продолжения. — Откуда Иво узнает о твоих намерениях? — старик хмурился. — Ты послал ему свою мысль — изыди в туманы? Ал фыркнул и прекратил жевать — в горсти кончились ягоды. — Не совсем мысли, — высокородный слабенько улыбнулся. — Но уверен — он поймет намек верно. Хотя мысль послать было бы куда проще — перемещение предметов с такого расстояния крайне затруднительно и требует большого расхода Силы. — Затруднительно? — Дед пустил по лбу дополнительную порцию морщин. — Для Богини нет преград и расстояний. Давай признавайся, что начудил. Ал пожал острыми плечами: ничего и снова уставился в костер. — Ну, допустим, вернусь я, — юноша с хрустом заломил пальцы. — Дед, как тебе объяснить покороче… Если вернусь — война неизбежна. Народ поднимется по зову Богини. Думаешь, я рвусь на место императора? — Дед внимательно слушал, молчал. — Меня не готовили править империей, я — застрявший на середине обучения лекарь. Травки, отвары, припарки, исцеляющие магические потоки. Дед поскреб ногтями скулу: ну, скинь Богиню целиком на Иво, и высокородный поморщился. — Богини — не мешки шерсти, чтобы ими кидаться туда-сюда, — вымолвил он с укором. — Не неси бред, иначе решу — тебя поразило старческое слабоумие. Дед хмыкнул: нытик, и Ал покачал головой. Подобрал с травы сухой листик, кинул в огонь. — И Богини живые, — изрек мрачно. — Сомневаются, ошибаются и делают из совершенных ими ошибок выводы. Так вот, — он подобрал второй листик и кинул в огонь вдогонку за первым, — цена ошибки Богини — взорванная изнутри гражданской войной империя. Не лучшая перспектива, согласись? Типа Дед спорил… Продолжал молчать, как рыба об лед. — Молчишь, — Ал отыскал в траве третий листок. — Часть народа непременно встанет на рога, узнав, кто Воплощение. Лучше б я родился девушкой. Дед молчал — тщетно пытался вспомнить, какая именно часть населения встала на рога, узнав, кто Воплощение. Факт, какая-то встала — особо приближенная к императору крохотная кучка жрецов, придворных и магов, пара сотен человек. — Богиня — вне конкуренции, притомившись молчать, старик наклонился и легонько щелкнул Ала по носу. — Император проиграет почти без боя. Мальчик, не трусись и не нагоняй на меня тоску. Ал и не трусился… — Чем Богиня-девушка лучше-Богини парня? — не отставал Дед. — Она может выйти замуж за сына императора, — Ал кинул в огонь третий листик, — и много месяцев подряд в году увиливать от правления под предлогом тошноты беременных, ложных схваток и головокружений. Дед хихикнул: Богини-девушки при беременности не страдают подобными недугами, и высокородный совсем сник. — И поносом? — трагически вздернул брови. — И поносом, — безжалостно подтвердил Дед и протянул юноше руку — мол, подъем, пора за занятия. Ал вскочил, игнорируя предложенную помощь. — Плоха та Богиня, которая не может прихворнуть по своему желанию, — изрек, разминая пальцы. — Ну, хотя бы искусно притвориться хворой, — и принял боевую стойку. Несчастная любовь — несчастной любовью, а учеба — учебой. Избранность обязывает владеть даром в совершенстве через «не могу», «не хочу», «устал», «достало», «лень» и «помираю».