Вне закона

Иво шел, и шел, и шел, останавливаясь лишь справить нужду. Еды жрец с собой никакой не захватил, как, впрочем, и фляги с водой, и терзался голодом и жаждой. Эти муки отвлекали от других мук — сердечных и совести. Когда солнце поднялось в зенит, он дошел до первого городка. Здесь, в отличие от столицы, кипела жизнь — по узким, грязноватым улочкам катили телеги, увлекаемые запряженными в них конями-тяжеловозами, сновали по своим делам мужчины и женщины, носилась с криками юркая ребятня и обжимались в подворотнях юные влюбленные парочки. Лаяли собаки, кошки гоняли вездесущих крыс, хозяйки выплескивали из окон помои на головы зевакам. Изрядно поплутав, Иво наконец выбрел на центральный рынок и воспрянул духом. Обвел загоревшимся взглядом ряды заваленных разнообразными товарами прилавков, уверенно подошел к ближайшему, на котором красовались горшки, и спросил у торговца, не нужно ли кому-то из его знакомых поправить здоровье. Торговец с уважением полупал на татуированный череп путешественника и ткнул пальцем вправо — Храм Жизни там, Хранитель. Поразмышляв, он добавил с поклоном: добро пожаловать в наш город, еще поразмышлял и преклонил перед жрецом колени. Иво, тепло улыбнувшись, возложил торговцу на затылок длань и прочитал вслух короткую молитву, одновременно вливая в мужика толику целительной Силы. Всю последующую неделю сей везунчик будет порхать, как молоденький, и минимум на год позабудет о проблемах с поясницей — чем не счастье на дармовщину? — Благодарю, — уронил с губ, и направился направо. Миновал горшечный ряд, после — ряд сапожный и, завернув за угол какого-то обшарпанного трехэтажного дома, узрел наконец обещанный торговцем Храм — не очень высокое скромное, недавно отштукатуренное здание, увенчанное небольшим сверкающим на солнце медным куполом. Храм окружал ухоженный садик, огороженный невысоким деревянным заборчиком. — Прелестно, — не кривя душой, признал Иво, увидев за заборчиком усыпанные пышными белыми розами кусты. — Пожалуй, мне тут нравится. Калитка была не заперта, как, впрочем, и во всех Храмах, где имелись калитки. Иво толкнул ее и вошел в садик. Он очутился на неширокой дорожке, вымощенной разноцветными обломками мраморной плитки. Дорожка вела к крыльцу Храма. Взяв посох подмышку, Иво в несколько шагов достиг крыльца, поднялся по деревянным, чуть поскрипывающим ступенькам, в количестве пяти, и через открытую нараспашку дверь, обшитую дубовыми планочками, вступил в сам храм. Здесь оказалось пусто, у ног сидящей в изящной позе на камне статуи Богини мерцали десятки зажженных свечей. На алтаре лежало одинокое желтое яблоко, наверняка дар бедняка. Иво недрогнувшей рукой взял яблоко, поднес ко рту и с хрустом надкусил — на язык брызнул освежающий сладко-кислый сок. — Есть кто живой? — крикнул жрец, прожевав. — Собратья, отзовитесь! Раздались приглушенные торопливые шаги, и из-за статуи вынырнул послушник, лопоухий мальчишка лет двенадцати-четырнадцати в зеленом балахоне. В руке мальчишка держал скребок для воска. — Х-хранитель? — он уставился на Иво во все глаза. — Э-э… А ж-жрецов нет никого, п-простите… Нет жрецов? Иво чуть не подавился новым куском яблока. — А где жрецы? — вопросил. Мальчишка растерянно поморгал: на свадьбе гуляют, в-вино пьют, и покраснел оттопыренными ушами, странное дело, оставаясь бледным щеками. Иво фыркнул: мне вина не надобно, достаточно воды, ну и к воде хлеба там, фруктов, сыра, коль не жалко. Послушник закивал и поманил чужого Хранителя за собой. Отвел по недлинному коридорчику на Храмовую кухню и усадил гостя за стол. — Сейчас-сейчас, — бормотал, выставляя на укрывающую столешницу застиранную сероватую льняную скатерку корзиночку с порезанным хлебом, миску груш и кувшинчик молока. — Чем богаты, тем и рады. Последней на скатерть явилась завернутая в чистую тряпочку половинка мягкого овечьего сыра. — Мясного нет, — повинился мальчишка, — на свадьбе ж гуляют. Не избалованный гастрономическими изысками, смертельно оголодавший Иво набросился на угощение, урча от наслаждения. Хлеб и сыр — свежие, груши — спелые, молоко — прохладное, жирное и с пенкой — блаженство. Послушник, пристроившись у кухонного окна что-то шить в угасающем дневном свете, наблюдал за набивающим желудок мужчиной с любопытством. — Давно в пути? Останетесь ночевать, да? — спросил робко, когда Иво потянулся налить вторую кружку молока. — Я приготовлю вам келью. Иво лишь кивнул — рот-то занят, и продолжил насыщаться. Он знал — послушника не накажут за самоуправство, ведь любой Хранитель веры мог найти приют в любом Храме империи. Замечательный обычай, чрезвычайно удобный для странствующих жрецов Жизни. — Удобный, ага, — эхом подтвердил от окна послушник и обкусил нитку. — Я только никак не пойму, зачем некоторые жрецы Жизни странствуют — в Храме уютней, ни ветра, ни дождя, ни зимней стужи. Кхм… Иво, честно, и сам толком не понимал, зачем лично его понесло в дорогу. Понесло и понесло, голову дурную проветривает. — В странствиях, — изрек с глубокомысленным видом, — жрецы Жизни встречают сотни и тысячи людей, а Храмы доступны лишь жителям городов, в деревнях строят редко. Вот и ходим от деревни к деревне, исцеляем больных и несем в наших сердцах Богиню землепашцам, — уточнять — пока прошел лишь от столицы досюда, воздержался, лиха беда — начало. Не успел еще добрести до деревень, фырк. Послушник слушал, кивал; игла ловко сновала в мальчишеских пальцах. Завершил шов, закрепил нитку узелком и отложил шитье на подоконник. — Колодец за Храмом, — вздохнул устало. — Чистое полотенце и балахон, переодеться, принесу. Мальчик убежал, сверкая босыми пятками, а Иво надкусил третью грушу, подпер кулаком небритый, противно колючий подбородок и основательно призадумался на тему, а зачем он, действительно, ушел из столицы и что отправился искать на дорогах. Вот что?! Да ту же отвергнутую из трусости Богиню, а вместе с ней — отвергнутую из той же трусости любовь. А там ли ищет… время покажет, но в жизни редко что-то приключается без причин.

***

Ал бочком вылез из открытого во двор Надай портала, помог вылезти Деду — тот показательно кряхтел, и на всякий пожарный случай закрылся щитом. Юнцу было, чего опасаться — отсутствовал двое полных суток, не предупредив даже мать, где шляется. Вполне могут и выпороть. Ну, попытаться выпороть. А тут щит, хе. Непробиваемый ни для магии, ни для розог с ремнем. Дед оценил защиту по достоинству. Поцокал языком и усмехнулся, а почему усмехнулся, не объяснил. — Что не так? — Ал усиленно крутил головой, высматривая знакомые лица. — Все отлично, — Дед продолжал загадочно кривить губы. — Сядешь ужинать — поймешь. Ал увидел в окне первого этажа Дэйру, обреченно помахал ей рукой и вздохнул: сейчас начнется и кое-кто нехило огребет. Впрочем, огребет заслуженно. Но что не так с защитой? — Проницаемость, — сжалился вдруг Дед. — Воздух пропускает, предметы покрупнее — нет. Соответственно, не пропустит ни еду, ни питье. Ал, не дури. Ну, отшлепает мать — ерунда же. Ал вздохнул повторно и снял щит, чтобы немедленно окружить себя другим, похитрее. «Ага, — размышлял, уныло ссутулившись, — отшлепает мама, потом — Лайм, потом, по очереди, Су и Орэ, потом — Дэйра и члены ее жуткого погран-отряда. А попа у меня одна и не чугунная. Не, обойдусь». Где-то наверху хлопнуло, и дом ожил — в нем забегали, засуетились и закричали. Распахнулось окно второго этажа, второе, третье, за занавесками вроде мелькнула светловолосая голова и исчезла. Миг, и во двор, едва не сорвав с петель входную дверь, повалили люди, дети и взрослые вперемешку. На Ала с Дедом налетели галдящей толпой, закрутили обоих, завертели, ощупывая. Последней с крыльца степенно спустилась госпожа Ки, кутала плечи в серую пушистую шаль. Она не спешила приближаться к сыну, наблюдала из некоторого удаления за общей радостью. Потом подняла руку и сказала вроде негромко, но Ал услышал: — Наша Богиня нагулялась. Замечательно. Принесла ли она из странствий что-либо интересное? — поправила сползающую шаль и смахнула тыльной стороной кисти с щеки слезинку. Ал аж передернулся — устремленные на него заплаканные голубые глаза мамы излучали холод и боль. «Наверное, просить прощения бессмысленно, подобное не прощают, — юноша в отчаянии заломил брови. — Но и сбегать обратно в лес бессмысленно, вечно в лесу не проживешь, особенно зимой». Дед мягко подтолкнул впавшую в каящийся ступор Богиню между лопаток по направлению к госпоже Ки и шепнул — вперед, нервотреп, умеешь кататься — умей и саночки возить, и Ал покорно шагнул навстречу наказанию. Он сейчас был не Богиней — обыкновенным мальчишкой, пойманным матерью за опасной шалостью. — Сыночек, — тихо всхлипнула Белая Волчица, обнимая блудное дитя. — Я так волновалась, так волновалась… — почуяла щит и отпрянула, всплеснула руками. — Убери! — потребовала властно. — Хоть за ухо тебя оттаскаю, бессовестного негодника! Ал тоже всхлипнул и, поспешно сняв идиотский щит, подставил матери ухо. От своих под щитами не прячутся, свои не покалечат и не убьют. Ну, уши пообрывают чуток… не страшно.