Ванильная смерть

Задний двор школы с деревянной детской площадкой, качелями-шинами и недостроенной мельницей остался прежним. В обеденный перерыв младшие классы также валялись в лужах и бесились, старшеклассники кучковались за столиками, кружево облаков на синем небе напоминало о начале осени, все еще вытясняемой бабьим летом. Ничего не изменилось, если посмотреть. Но на деле — изменилось все. Также, как внутри Джагхеда. Также, он догадывался, как и внутри остальных. Продолжало менять до сих пор. Отсутствие некоторых людей также сильно меняет атмосферу, как и присутствие. Небо не казалось уже таким голубым. Было недостаточно синим. Ровно год назад — да. Под стать холодным глазам Блоссома. Окружающие были встревожены, подозрительны. Будущее рассматривалось под новым углом. Каждый примерял на себя скоротечность жизни и по-разному оценивал риски. Разрозненных, напуганных учеников и учителей, объединял один вопрос: кто с такой жестокостью все-таки убил Джейсона Блоссома? Джонс расстегнул пальто, сощурился на солнце. Как много меняет самоощущение. Год назад он изо всех сил берег внутренний мир, огрызался в ответ на подколки на этом самом дворе, когда Блоссом щебетал с командой рядом, Джагхед чувствовал, что ходит по тонкой леске. Сейчас его за школой в джипе ждал Фэнгс. Завтра было распланировано. Бизнес, если не учитывать серых зон, шел в гору: у него получилось. У Джеллибин не было возможности заниматься только делом: она держала вместе семью. С приходом мамы же у Джага появилась возможность окунуться в дела фирмы с головой. Он устроил мозговой штурм и выполнял четкие действия. Даже долги уменьшились. Фэнгс был прав. Он многое сделал за четыре месяца. Зря Джеллибин оставляла его на роли «творческой личности» — не попробовав, Джонс бы не узнал, что у него незаурядная бизнес-хватка. Это как подстраиваться под звук отцовских шагов внутренне: со временем начинаешь чувствовать как. Бэтти нервно теребила край кофточки. Переживала за сестру. Итоговый допрос, хоть учителя и возмущались, следователи провели в школе: очевидно, хотели вернуть всех на место происшествия, чтобы память прояснилась. Джонс привык уже даже к этому. Это первый раз, когда заходишь в полицейский участок, у тебя внутри все дрожит, даже если ты ничего не сделал. Пугают надписи «уголовный розыск» и обезъянники за железными дверями, к окошкам в которых льнут грязные лица. Во второй раз потряхивает лишь слегка. На десятый ты зеваешь и здороваешься с дежурным, захватив для него кофе. Джагхед за лето вырос и мало чего теперь боялся. Потому что устал. Лодж оглядывала окрестности. Хотя, слово «владения» ей бы подошло больше. Проучившись в школе год, Джонс удостоверился, что простых персонажей здесь нет. Лодж не стала исключением. Переведясь из Нью-Йорка в двенадцатый класс, она не исполняла очередную прихоть богатенькой девочки «развеяться и перебраться в маленький городок». Цель была такая, но мотивацией послужила не осенняя хандра. Богатые тоже плачут, только по другим поводам. Судьба золотой девочки сделала крутой поворот и Вероника в него не вписалась. Шагая по центру шоссе под названием жизнь, Лодж смотрела на все под другим углом. Привычные вещи открывались с новой стороны, обыденное казалось уникальным. Как и учащиеся во дворе школы, ожидавшие друзей с допроса следователей, Вероника поняла, что прежней она не будет. Обучение в двенадцатом классе должно было дать Веронике передышку перед университетом и надежду на то, что дело отца уляжется до поступления и нового витка непрошенной известности. Улеглось. Отцу дали шесть лет: Веронике это подарило стыдное чувство облегчения. Впереди хотя бы не было неизвестности. Джонс думал, что именно поэтому Лодж оказалась, при всей своей остроте на язык, приятной собеседницей: побывав в обеих ипостасях — королевы школы и изгоя общества, она лучше начала понимать людей. Именно поэтому, окончив двенадцатый класс, поступив в институт дизайна и работая над созданием своей линии одежды на пару с Шерил Блоссом, Вероника не сбежала после допроса подальше от лишних глаз, а осталась поддержать Бэтти. Лодж усвоила — друзей надо беречь. Настоящими они оказываются редко. И если оказываются, как единороги, подлежат любви, защите и безапелляционному доверию. Бэтти Купер стала для Вероники таким человеком. Джонс в который раз устало удивился тому, какими разными могут быть родные сестры. С Бэтти после смазанного лета им предстояло углубить отношения. Джонс не знал: «я тебя люблю» отправленное в начале лета из полицейского участка также для него было сейчас важно, как в тот момент, или это была минутная слабость и желание, живущее в каждом из нас, драматично уйти в закат. Списывал на то, что стресс и занятость в принципе потупили все его чувства. Помнил о том, что Бэтти ему нравилась. Не нравилось лишь, что в ней, как скверна, текла кровь Эммы. Опрометчиво надеялся, что после окончания школы не увидит старшую Купер больше никогда, но судьба посмеялась ему в лицо и решила иначе. Он столкнулся с ней три часа назад в магазине возле школы, когда зашел за сигаретами, и эта встреча на полдня выбила из него дух. Он не видел ее все лето. Эмма казалась мраморной, как и всегда. С водопадом белых волос, серыми глазами под слоями туши и блеском на губах. Во взгляде блеска не было. Весь ее образ был сияющим, светлым, но каким-то другим. Более взрослым. Уверенным. Статным. Или Джонсу так казалось на контрасте с убитым интерьером ларька. Голые плечи, неизменный белый сарафан в начале осени со спущенными широкими рукавами, розовая бантик-заколка у виска и дышащий безразличием взгляд. Эмма посмотрела на него прозрачными глазами, поприветствовала привычным: — Привет, Джагхед Джонс Третий. Джагхед захлебнулся. Школьный год, давно забытый, оставленный в прошлой жизни, накрыл его с головой. — Купер… Он не смог выдавить из себя больше одного слова. Встреча была ожидаемой и такой неожиданно одновременно. Джагхед потерялся. Смешно. Несколько часов назад он монтировкой из мужика дурь выбивал, а перед прозрачной девочкой терял слова. — Как идут допросы? — Спросила Эмма без тени ехидства. Джонсу стало плохо. Смерть Блоссома сломала ее и Эмма стала нормальной? — Как твое алиби? — он не мог про это забыть. Эмма могла сколько угодно строить из себя убитую горем, может, такой и была, но ее поведение вечером выпускного говорило само за себя. — В порядке, — пожала плечами Эмма. Улыбнулась бесцветно, уголками губ. — Сочувствую насчет сестры. Джагхед глубоко вдохнул. Просвечивающая в трещинах уродливой маски человечность Эммы не доведет до добра. Но он смягчился. — Не знаю, сочувствовать ли тебе на счет Блоссома, — то ли саркастично, то ли искренне произнес Джагхед и указал продавцу на марку сигарет. — Ты единственный не знаешь, — Эмма наклонила голову вбок. По ее лицу он не смог прочитать эмоции. И начинал вспоминать, как Эмма манипулировала людьми. Потому что когда не была сукой, одной улыбкой могла вызвать у человека желание завоевать для нее мир. — Это плохо? — в горле пересохло. — Это честно, — хмыкнула Эмма себе под нос. Поставила бутылку воды на ленту у кассы, устало брякнула картой по терминалу. Джонс бесил сам себя гаданием: придет ли она в школу сегодня? У нее уже брали показания? В начале лета — естественно. Именно эта деталь не вязалась у Джагхеда с ее искренней, хоть и грустной улыбкой. Это Эмма нашла тело Джейсона. Черт. — Честно, в отличие от твоей уловки, на которой построены все твои показания, — Джагхед разозлился и тут же нашел виновного, облив Эмму ядом с головы до ног. — Однажды ты поймешь… — И ты. Эмма несколько секунд прозрачными глазами смотрела на Джонса, затем вышла, пока он снова не остался один, не находя слов. Джагхед глубоко вдохнул, злясь, что на школьном дворе нельзя курить. Не хотел думать об Эмме. Оправдывал себя тем, что непривычная тишина без ее мерзкого голоса сильно давила на уши. Поэтому мысли возвращались к платиновой принцессе. Ему это было уже не под стать. Школьные сплетни и склоки нужно было оставить в прошлом, как минимум, перейти на другой уровень всех могло бы заставить убийство, но люди, видимо, не меняются. — Вы не представляете, что я узнал! Джагхед не успел поздороваться с Арчи, как к ним за столик плюхнулся запыхвашийся одноклассник Бэтти — Кевин. Тощий паренек с тщательным пробором был сыном шерифа, любил театр и знал все сплетни заранее. Джонс помогал десятому классу в прошлом году с написанием сценария для спектакля, Бэтти была главным режиссером, Вероника участвовала в процессе на правах лучшей подруги и знатока моды. Арчи прибился к стае потому что потому. Кевину нужно было рассказывать кому-то информацию о том, что происходит в школе по поводу убийства Блоссома. — Не знаю, насколько это секретная информация, но точно не для большого круга людей, так что держите рот на замке. Вероника с еле заметной брезгливостью улыбнулась: как бы интересно ни было узнать новые данные, подобный тон нетерпения при рассказе о чужой жизни до сих пор задевал за больное. Но это был не тот случай, когда можно было высокомерно отмахнуться от сплетен: их одноклассник погиб, и никто вокруг ничего внятного сказать не мог. Шерил, с недавних пор бизнес-партнер Лодж, после смерти Джейсона вела себя не как скорбящая сестра: говорила об убийстве отрешенно. Вероника гадала, игра это или стервозный пофигизм. Лодж в такие моменты давала себе мысленную пощечину: каждый переживает утрату, как может. В начале прошлого года по ней тоже было трудно сказать, что девушка переживает потерю авторитета отца с маячащей потерей свободы. Бэтти в свою очередь делала вид, что ее совершенно не интересует информация об, очевидно, сестре. Эмма не разговаривала с ней все эти месяцы и либо отсиживалась в комнате, либо пропадала у Шерил за городом в усадьбе. Родители уходили от темы, когда младшая Купер задавала вопросы в лоб. Бэтти была совершенно одна. Спасали только друзья и парень. — В общем, когда выяснилось, когда именно был убит Джейсон, Эмма предоставляла алиби, мол, была у друга семьи, — Кевин понизил тон и пригнулся, инстинктивно заставив всех внимательнее вслушиваться в слова. Кевин, как истинный театрал, обожал внимание. — Но главная фишка в том, — продолжил тараторить он, — оказалось, что алиби у Эммы — это тридцативосьмилетний адвокат, у которого она провела всю ночь! — Воскликнул он. — Ой, Бэтс, извини, если я наговорил лишнего, — Кевин перевел виноватый взгляд на Купер. — Все нормально, она бы мне сама не рассказала, — поджала губы Бэтти. Джагхед чувствовал ее боль. Она хотела быть на стороне сестры, но та сама отгораживалась, не позволяла. — И что, они с этим… — Вероника осторожно попыталась озвучить мысли собравшихся, — ну, ты понял, — брюнетка замялась, косясь на Бэтти. — Да, они были вместе, он так сказал, — пробормотал Кевин. — Поэтому алиби у нее все-таки есть. Он выпустил пар и теперь только понял, насколько ситуация неловкая: всем были интересны грязные подробности жизни Купер старшей, но этикет не позволял интересоваться в открытую, поэтому все усердно делали вид, будто ничего сверх шокирующего не узнали. Вероника поправила волосы, выпрямилась — создавалось ощущение, будто говорят, осуждают ее, как когда-то за ошибки отца. Лодж святой не была: часто пользовалась статусом, родительскими деньгами, прожигая молодость в дорогих клубах и в жестоких расправах над врагами в прошлой школе. Интрижки с мужчинами постарше не были чем-то невероятным в ее кругу, однако это не Нью-Йорк, который прожует тебя и выплюнет, не заметив — это маленькая школа. Здесь месяц обсуждали новый оттенок помады Шерил, что уж говорить про алиби Эммы. Вероника с силой укусила губу, когда заметила старшую Купер, входящую в школьный двор. На ней было неизменное белое короткое платье и пустой взгляд. Вероника будто на себе ощущала скользкие щупальцы переглядок, облизывавшие Эмму с ног до головы. Лодж знала, какого это — идти с высоко поднятой головой, внутри перемалывая кости вместе с душой. Это трудно — держать марку. Трудно улыбаться, находить правильные слова и выходить победителем из любой ситуации, потому что дашь слабину — тебя растопчут. Эмма перекинулась парой слов с ребятами из футбольной команды, участники соседних школ тоже были здесь. Многие уезжали летом в лагеря и за границу, допрашивать их начали только сейчас. Парни явно были настроены высказать свое мнение. Один засмеялся, что-то говоря парням, но Эмма с притворной улыбкой что-то процедила сквозь зубы и тот заткнулся, играя желваками. Эмма подошла к их столику, окинула присутствующих безразличным взглядом. — Ты забыла, — она протянула сестре тетрадь. Нахмурилась, замечая пристальное внимание к своей персоне. — Что? — недоуменно хмыкнула она, но затем все поняла. — А-а, новости расползаются быстро, да, Кевин? Эмма усмехнулась криво, устало, но не забыла прострелить паренька презрительным взглядом. — Хоть от кого-то я об этом узнала, — пробормотала себе под нос Бэтти, убирая тетрадь в сумку. Все вокруг замерли. В разборки сестер лучше было не лезть. Джонс видел, как подобралась на месте Бэтти, как изменился взгляд Эммы. Как присутствующие постарались слиться с пространством. Старшая Купер сжала челюсти и ответила резко, больно хлестнув словами сестру. — Не тебе меня осуждать, Элизабет. И ты это знаешь, — бросила она, усаживаясь рядом с притихшим Арчи. — Что? — Эмма подняла взгляд на недоумевающих ребят. — Это был мой столик, все свободны, — махнула Эмма рукой. Ребята неуверенно поднялись с мест. Вероника посмотрела на Джонса и покачала головой: не надо, не лезь. Бэтти обняла подругу за руку, Арчи вздохнул, но поднялся. Теплый осенний день больше не грел. И новая личность Джагхеда справиться с происходящим не могла. Со всем он мог смириться, кроме Эммы. Был прав: хоть Блоссома уже нет в живых, у этого бренного мира все еще была Эмма. У Джонса кислотой обвинительные слова проедали язык, но он держался изо всех сил. Встал из-за стола вместе со всеми. Бэтти смотрела на сестру и мялась на месте. — Я просто хотела сказать… — Ты уже достаточно сказала, — отрезала Эмма. Вернула взгляд к телефону. Представление было окончено. Бэтти с головы до ног окатывали жалостью. На Эмму боялись смотреть. Будто дочь Медузы Горгоны могла превратить их в камень. Холодом веяло за несколько метров. Джонсу захотелось схватить ее за выбеленные волосы и потаскать сучью морду носом по столу. Чтобы она захлебывалась кровью и давилась сломанными хрящами, чтобы просила прощения у всех, кому хоть когда-нибудь смогла насолить. Кровь разогревало осознание, что теперь он такое делал, а не только думал об этом. Он мог Эмму прямо сейчас размазать. Но Джагхед только сжал сильнее кулаки. Желание защитить бедную испуганную Бэтти копилось в нем целый год: ее никогда не понимала старшая сестра, она не получала поддержки от родителей. Желание защитить ее въедалось в мозг и становилось похожим на инстинкт. Джонс наблюдал за сдерживающей слезы Бэтти и поражался ее внутренней силе. Он не такой — он закрывался от общества, строя вокруг себя неприступную стену из сарказма и черного юмора. Бэтти была открытой. Общалась с друзьями, участвовала в школьных мероприятиях, писала статьи, любила творчество. Он знал — у нее хватит сил переживать это. Джонсу просто хотелось, чтобы хоть кто-то защитил сильную Бэтти. — Как у тебя только язык поворачивается, — ядовито сплюнул он, не смог сделать шаг прочь. Остановился рядом с Эммой, окатил презрением платиновую принцессу. В груди разлилось привычное, родное чувство неприязни. Казалось, в его жизни полетело к чертям все, кроме этого чувства. Джонс с ужасом, между слов осознал, что благодарен Эмме за то, что она не меняется. В чехарде хаоса он бы умом тронулся, если бы пришел спустя одно лето в школу, а Эмма бы приветливо улыбнулась и не сказала бы ничего больше. У Джагхеда голова заболела от того, как благодарен он был ей за свою ненависть. Потому что нервный срыв был не за горами, потому что этим утром он ломал колени монтировкой накосячевшему прорабу, и понимал, что под боком у такого, как Фэнгс, как бы Джаг его не любил, отказываться от новой должности нельзя. Потому что мама вернулась, а Джеллибин ушла. Потому что Блоссома убили. Потому что за одно лето его мир осыпался пеплом и из него же восстал. Но одно ее «привет, Джагхед Джонс Третий» поставило все на свои места. Джагхед снова ощутил себя в своем теле. Он наконец почувствовал себя живым. Никакого битого стекла и бензина. Только прозрачный блеск на губах и белые волосы. Эмма подняла на Джагхеда взгляд. Многозначительный, с ноткой предупреждения и веселья. Вскинула бровь, придирчиво оглядела его с ног до головы, облизнулась. — Не всё спелое красивое яблочко, что им кажется, — она закинула ногу на ногу. — Иногда внутри бывает червоточина, — улыбнулась Эмма. Улыбнулась только губами. В глазах остались презрение и пустота. Безразличие было выжжено у нее в подкорке, светилось в стальной радужке глаз. — Оно и видно, — кивнул в ее сторону Джагхед. Эмма удивленно на него посмотрела, будто не ожидала такого выпада, но почти сразу потеряла всякий интерес, отвернулась к столу и хмыкнула уже не глядя на парня. — Осторожнее, Джагхед Джонс Третий. — Почти забытое за лето имя, озвученное ее голосом, царапнуло по сердцу извращенной ностальгией. — У всех в семье Купер есть тайны. И я, как и моя сестра, не исключение, а правило. Эмма устало вздохнула и надела наушники, уходя от дальнейшего разговора «по-английски». Джонс скрипнул зубами. Закатил глаза. И, пока никто не видел, улыбнулся.